Одиночество.
Друзей у нее не было – только мама, успешно справляющаяся с этой ролью. Да, она приятельствовала со своими коллегами, но дальше простой болтовни контакт не шел. По правде говоря, Регина и не старалась.
Что она будет делать, когда мама умрет?
«Нет-нет», – говорила она тут же сама себе, злясь, – мама не умрет, она проживет еще множество лет.
Но внутренний голос никогда не молчал.
Да, но однажды она умрет. А ты останешься совсем одна. Захочешь позвонить – некому. Захочешь приехать – некуда, захочешь обнять – некого. И что тогда? Будешь жалеть о тех сообщениях, что не отправила? О словах, что не сказала?
Что же ты будешь желать, когда она ляжет и больше не встанет?
Рыдать? Выплакивать глаза, стирать кулаком опухшие веки, выть, пока не останешься без голоса?
Маме будет все равно, она уже ничего не увидит, и ни о чем не узнает. Да, а может быть, и нет. Вообрази, как тяжело видеть, когда твой ребенок страдает, а ты ничем, совсем ничем не можешь ему помочь.
Регина пряталась от этих мыслей под подушку, как маленькая девочка, и повторяла: все хорошо, все нормально. Мама проживет еще десятки лет. Не нужно себя накручивать, не нужно допускать таких мыслей.
Обычно это помогало – она выбиралась из душного устрашающего облака и снова начинала вдыхать полной грудью беззаботный воздух.
А потом Регина поехала в другой город на пару недель, вернулась и обомлела – яркое лицо было сплошь покрыто морщинками. Она так сильно постарела всего лишь за неделю, или Регина просто не замечала, видя ее каждый день?
Но это было лишь начало – стопка анализов и заключений врача неумолимо росла, и на каждой следующей странице рекомендованных лекарств становилось все больше.
Смены в больнице снова сократились, и Джоанна все больше времени проводила дома. Честно говоря, Регина полагала, что ее все еще не уволили и не отправили на покой только потому, что безмерно уважали за многолетний усердный труд. Мама бы не вытерпела сидеть в четырех стенах, и хоть ее пальцы потеряли прежнюю ловкость и гибкость, она все еще оставалась великолепной медсестрой, как минимум в том, что ставила нужды и потребности пациентов перед своими.
Она игнорировала все звонки: тахикардию, боли и давление, повышенную потливость и одышку, и не иначе, как целая армия хранителей встала за ее спиной – Джоанна принимала пару-тройку таблеток, отлеживалась в спальне и снова выпархивала во внешний мир, не потеряв ни капли оптимизма.
Регина сгрызала ногти до мяса каждый раз, как мама, побледнев, скрывалась за дверями. Ей хотелось схватить ее за похудевшие плечи и хорошенько потрясти. Ей хотелось закричать: что ты делаешь? Ты не можешь болеть, просто не можешь. Этого не может быть.
Но это происходило день за днем – все чаще.
Летним дождливым вечером служба спасения отвезла ее в больницу, ту самую, которой она отдала столько лет. А к утру ее не стало.
Регина узнала об этом, даже не успев встать с жесткой скамьи, на которой просидела всю ночь, ожидая результатов. А потом уже не смогла – ноги не держали.
Она раньше не понимала, что значит «жизнь разделилась на до и после», но теперь это обрело смысл.
Итак, мамы больше не было.
Она умерла, скончалась, угасла, ушла в мир иной, закончила путешествие по земле, предстала перед богом, если он вообще существовал.
Регина вытерла стремительно мокреющие щеки, не обращая внимания на то, что оставила на рукавах грязные разводы от вчерашней туши.
Сколько еще синонимов придет ей на ум, прежде чем мозг осознает простую ужасающую вещь: там, за дверями, лежит ее мертвая мать? Не дома перед телевизором или в собственной кровати, а прямо там, в реанимации. Или уже не там, учитывая, что реанимировать уже некого.
Все ощущалось так странно: ее тело сотрясалось на лавочке в то время, как она отстраненно думала о том, что делать дальше. Как будто она в одночасье развалилась на два больших куска, никак не взаимодействующих между собой.
Надо позвонить организатором похорон. Она умерла в больнице, вряд ли вскрытие займет много времени. Надо найти их номер в интернете.