То потрясающее ощущение того, что она в компании, что она снова любима и ей есть, с кем поговорить – с каждым днем оно потихоньку притуплялось, а на смену ему приходила горечь. Мама не скрывала того, что она несчастна, а Регина никак не могла сделать ей лучше – одна лишь мысль о том, что она снова останется в одиночестве, повергала ее в истерику, заканчивающуюся лишь после того, как на плечи надавят привычные, хоть и ледяные руки.
Где-то в середине зимы она сильно простудилась – настолько, что, не сумев победить болезнь за выходные, была вынуждена взять отгул и зарыться в одеяла, выкрутив отопление на максимум в надежде избавиться от колотившего озноба. Такого с ней давно не приключалось – обычно она с вечера закидывалась таблетками, и к утру уже была в порядке. Но этот раз отличался от всех остальных: из носа, не переставая, текло, горло сотрясалось от сухого кашля, и температура не падала даже после жаропонижающих.
Регина лихорадила, и сколько бы ни отталкивала от себя мысли, настоящая причина оставалась прямо здесь – невесомо сидела на краю ее кровати, перебирая бахрому платка, накинутого на плечи, и ее лицо было печальным.
– Знаю, – просипела Регина, вытирая нос платком, – надо было пить витамины.
Мама, как обычно, ничего не ответила.
– Было бы лучше, если бы ты, не знаю, отругала меня, или пошутила, – спустя пару минут борьбы с подушкой Регина все-таки подтащила ее повыше и уселась. – Хуже всего, когда ты просто смотришь. Как тогда, помнишь? Раньше ты часто наказывала меня молчанием. Могла несколько дней не говорить. А теперь вот вообще…
Она исхитрилась, ухватила ее руку и сжала своей, мокрой и горячей.
– Что, совсем ничего? У тебя ребенок болеет.
Регина знала, знала, что она попросту не может – должно быть, что-то пошло не так, когда случилось то, что случилось. Но обида никуда не желала проходить, даже спустя столько времени. И эта боль, плещущаяся из глаз матери прямо на ее щеки, ни капли не помогала. Раньше, когда она плакала, ее лицо сильно краснело и опухало, но теперь оно не менялось. Как будто это просто была ничего не значащая вода.
Регина хотела услышать хоть что-то. Хотя бы пару слов.
– Наверное, я скоро забуду твой голос. А может, нет, я не знаю. Но это ничего, ничего. Ведь ты всегда будешь рядом, так?
Мама содрогнулась. Она не хотела.
Регина выпустила ее руку, так ничего и не почувствовав, и отвернулась к стене.
Она делала что-то неправильное. Что-то, что толкало к краю уже ее саму.
Но как она могла остановиться? Как могла отпустить то единственное дорогое, что сначала потеряла, а потом снова нашла? Как могла снова остаться в одиночестве?
Говорят, если слишком сильно горюешь по умершему человеку, можно невольно привязать его и не дать душе упокоиться. Регина знала, что можно привязать его и по-другому – достаточно не отпустить туда, куда он должен уйти. И тогда он будет следовать за тобой туда, куда бы ты ни пошел.
С того дня, как мама вернулась, она успела рассказать ей столько вещей – никогда не говорила так много. Но это не приносило облегчения – только пыльное, пепловое разочарование. Мама любила ее, она это знала. Но теперь все, чего мама желала – уйти, упокоиться. А Регина ей не давала, раз за разом хватая за руку и вливая свои силы. Но сколько бы она ни тянула к ней ладони, мамы – теплой и живой – больше не было. Ее самого близкого человека, единственного друга, ее спутницы – больше не было.
Мама действительно не говорила, но ее глаза кричали: отпусти меня, ты себя убиваешь. Регина это знала, видела в зеркале каждый день. Но Регина все еще была таким ребенком, даром, что взрослая. Как это – остаться без мамы в большом мире?
Все случилось, когда до собственной смерти осталось два пропущенных вдоха.
Джоанна за ее спиной стала такой же реальной, каким может быть обычный человек – Регина ощущала ее прикосновения, как колыхалась ее одежда, как под ней прогибается диван – все, чтобы посчитать ее живой. Вот только она таковой все еще не была, сколько бы Регина ни забиралась в ее объятия и ни укладывала голову на плечо – ухом в аккурат напротив молчащего сердца.