Ее собственные движения стали медленными и вялыми, и она больше спала, чем бодрствовала, или же плавала в вязкой дремоте, слыша все, что происходит на улице, но не открывая глаза. С работы пришлось уволиться, но отложенные на будущее деньги со счета не таяли: она практически не выходила из дома, и практически не ела, отпаиваясь горячим чаем. Впрочем, о каком будущем шла речь? Регина не думала дальше, чем на пару минут вперед – у нее на это не осталось сил.
Мама часто говорила ей, когда была жива, что хотела бы увидеть, как Регина строит свою жизнь. Увидеть, как она получает хорошее образование, как встречает кого-то, кому можно довериться, и как влюбляется. Мама так хотела видеть ее счастливой. Но от Регины осталась лишь слабая, трясущаяся оболочка, да немного силы, плещущейся внутри, как стакан воды в огромной кастрюле.
Она едва ли спускалась на первый этаж дома – только чтобы сделать чай, да немного посидеть перед телевизором, когда сонливость отступала. Мама все чаще начала куда-то пропадать, будто отступая в тень, и Регина не могла отрицать: в такие моменты она чувствовала себя лучше. Нить, тянущаяся от ее сердца к матери, становилась тоньше, и она могла дышать чуть свободнее.
Это наталкивало на мысли. На те самые, которые стоило бы послушать с самого начала.
Не просто так все религии просят не тянуть мертвых за собой в жизнь. Не просто так просят не скучать слишком сильно, а пропустить через сердце насквозь – и отпустить. И чем чаще мама пропадала, тем больше Регина об этом думала, и осознавала, что поступила неправильно, хоть и не нарочно.
Спусковым крючком послужил закончившийся чай. Такую потерю Регина пережить не могла: с трудом собравшись, она взяла ключи от машины, вышла на улицу и обомлела: за дверью наступила весна.
Теплый сухой воздух ласковой ладошкой тронул ее посеревшее от усталости лицо, согнал сон с тяжелых век и потянул за волосы.
Регина села на последнюю ступеньку, глядя по сторонам. Вокруг кипела жизнь: снег давно растаял, а грязь высохла, оставшись пылью на дорожке. По пронзительно голубому небу плыли мягкие, как вата облака.
Она и не заметила, как зима закончилась.
Когда в последний раз открывалось окно? Почему она не узнала раньше?
Регина знала ответ: тяжело заметить хоть что-то, пока лежишь среди толстых одеял за задернутыми шторами и едва переползаешь из одного дня в другой, потерявшись в пляшущих по стенам теням.
На кустах у заборчика уже лопнули почки, и терпкий аромат первых листьев доносился с каждым порывом ветра, а вдоль дорожки из-под земли показали носы самые ранние цветы.
Мимо, громко жужжа, пролетела крупная муха. Регина смотрела на нее, пока она не пропала из вида, а потом еще на одну, и еще.
Откуда-то издалека донесся счастливый хохот маленьких детей и громкий звон велосипедного звонка вперемешку со скрипом несмазанной цепи.
Регина глубоко вдохнула, встала и уцепилась за перила, пережидая головокружение.
Она вдруг так сильно захотела жить.
Просто жить.
Все-таки поступить в университет. Накопить на свою машину. Узнать, каково это – жить в других городах. Полетать на самолете, побывать на море, купить множество шмоток, встретить рассвет в горах, нырнуть с аквалангом, увидеть Ниагарский водопад, погладить жирафа, снова начать петь в душе…
Дорога на кладбище показалась совсем короткой – несколько поворотов, пара километров по ровному шоссе, и Регина уже проскользнула в распахнутые ворота, расстегивая на ходу пальто.
Могила изменилась за то время, что она сюда не ходила: земля еще больше осела, и ощетинилась острыми ярко-зелеными травинками, а камень надгробия потемнел и покрылся грязью. Цветов уже не было, должно быть, их выбросил уборщик. А может, они просто истлели – она не была здесь с осени – с того дня, как все случилось. Не было нужды.
Регина нашарила в кармане влажные салфетки и очистила нагревшийся от солнца камень, оглянулась по сторонам, убеждаясь, что никто ее не услышит, и сказала:
– Я не просто так сюда пришла. Здесь все началось. И я наконец готова все закончить. Ты готова?
Мама выступила из-за ее плеча – такая же маленькая, как всегда. Непокорные кудри, мягкая улыбка на губах, как в первую ночь, ничуть не изменилась. Разве что была плотнее, основательнее.