Глава 26
"Лежать в больнице тяжело и безрадостно. Особенно, когда тебе неполных тридцать лет, и мышцы требуют привычной нагрузки. А какая уж тут нагрузка, лежать на пружинной койке в комнате на две персоны, да листать многокрасочные журналы с автомобилями, девицами и крутыми парнями с этими девицами и на этих автомобилях. Смертная тоска! Тут поневоле захандришь. Пойти размяться, и то нельзя. Разве что здесь, в палате, пока никто не видит, потому, как в карточке напротив твоего имени написано что-нибудь замысловатое, вроде ликватрогипертанзионного тонзиллита мозжечка среднего уха с воспалительными процессами в подреберье лодыжечной кости, в общем, нечто такое, что, на непросвещенный взгляд обывателя, ставит под вопрос твое существование в мире живых. В общем, лежишь, укрытый едва ли не до носа одеялом, и тоска у тебя на лице такая, что никому в голову не придет усомниться в болезненности твоего состояния".
Так думал старший лейтенант Ривейрас, вполуха слушая выступление Папы Римского Иоанна-Павла второго на сабантуе, посвященном католическому Рождеству. Владимир с детства любил этот праздник. С тех пор минуло много лет, поставивших под сомнение Деда Мороза и Санта Клауса. Сейчас, лежа с полузакрытыми глазами, Владимир ждал появление призрака, совсем не похожего на бородатого деда в меховой шубе с мешком подарков за плечами.
На соседней койке тихо стонал Родион Бейбутов. Большую часть времени он молчал, иногда вдруг начинал бормотать что-то себе под нос, потом бормотание переходило в стон. В палату вошла молоденькая медсестра, заступившая на вечернюю смену.
— Ну что? Как дела, болящие? — улыбнулась она Ривейрасу.
Тот приоткрыл глаза и с затаенной мукой посмотрел на девушку:
— Болеем.
— Ну, хорошо, отдыхайте, — кивнула девушка, делая пометку в тетради обхода и разворачиваясь уходить. — Процедуры через час, если вдруг понадоблюсь, — кнопка вызова возле вашей кровати.
И потянулся вечер, тягучий, как жевательная резинка, потому что, как тут заснешь, когда энергии в тебе хоть отбавляй, а целый день ты провалялся на больничной койке, изображая больного.
Понять, который час было сложно. Давно стихли голоса в коридоре, притомился нести пасторское слово в массы его святейшество Иоанн Павел II. Из маленького динамика радиоприемника что-то негромко мурлыкала радиостанция, передающая музыку для тех, кому не спится, когда дверь палаты тихо отворилась и в нее, подобно самому настоящему призраку, тихо вошел некто, весь облаченный в белое: белый халат, белая шапочка, белая маска-намордник. Ни дать, ни взять, приведение замка Склиф. Чуть осмотревшись в темной палате, неизвестный прикрыл за собой дверь, и достал из кармана халата маленький фонарик. Тихо щелкнул выключатель, незванный пришелец обвел лучиком палату, словно выискивая опасность, притаившуюся за шторой или под больничной койкой. Убедившись, что ничего, крупнее испуганного внезапным светом таракана, ему не угрожает, он подошел сначала к койке Ривейраса, постоял над ней, вслушиваясь в мерное дыхание Владимира, и, удостоверившись в полной индифферентности одного спящего, повернулся лицом к другому. Постояв немного над ним, он вытащил из кармана шприц и, положив фонарик на тумбочку, приготовился к инъекции…
Больничное одеяло, взвившись, словно плащ тореро, опустилось на голову самозванного лекаря. Сомнений в том, что медик — самозванный, не было ни на грош. Медбрат, пришедший провести внезапно назначенные процедуры, не постеснялся бы включить свет и, уж тем более, не стал бы подсвечивать объект диверсионным фонариком. Как когда-то, в годы срочной службы, когда по команде: “Рота, подъем!”, одеяло должно было вылететь на быльца кровати еще до того, как отзвучали слова команды, а боец уже должен стоять на земле, готовый к боевым действиям, Владимир стартовал, надеясь подобным маневром ошеломить своего противника. Но не тут-то было. Стоило одеялу коснуться головы призрака, как он, резко скручиваясь, осел вниз и влево, стараясь освободиться от неожиданного плена. Ривейрас попытался кольцом охватить шею противника, но лишь скользнул по его плечу, рефлекторно удерживая скомканное одеяло.