Ханне так сладко и спокойно спалось, что она немного опоздала на утреннее плавание с Ларком.
– Прости! – Улыбнулась она, спускаясь в бассейн по лесенке.
– Ты опоздала, и у тебя хорошее настроение. – Спокойно сказал он и выпрыгнул из воды на бортик. – Я закончил. Увидимся за обедом.
– Конечно! – Ханна помахала ему рукой и поплыла привычную стометровку.
Завтрак был взят с собой и съеден на ходу. А рядом с гаражом ее ждал один из оперативников: симпатичный и спокойный уроженец одной из центральных провинций, которого она хорошо знала по совместной игре в волейбол. Асвид и Римс стояли вместе с ним, о чем-то оживленно переговариваясь.
– Доброе утро! – Ханна поздоровалась сразу со всеми мужчинами. – Денки, это тобой решили укрепить мои истощенные силы?
– Точно. И тебе доброго утра. – Улыбнулся мужчина лет тридцати с короткими волосами темно-каштанового цвета и мелкими конопушками на носу. – Шоколадку хочешь?
– Спасибо, позже. А сейчас я сварю кофе. Господин Асвид, на Вас тоже?
– Конечно, девушка. – Старик заглянул ей в глаза. – Не выспалась? Все думала?
– Да. – Улыбнулась она. – Крутила так и этак до самого утра. Мыслей много, но смысла, без доказательной базы, в них слишком мало.
– Чувствуется, все-таки нашла какое-то решение! – Усмехнулся детектив. – Ты просто светишься. Поделишься со мной?
Ханна покраснела.
– Пока не могу. Но найденные всеми нами доказательства обязательно раскроют суть дела.
Асвид хмыкнул, глядя вслед поднимающимся по лестнице аналитикам.
– Сомневаетесь в способностях нашей Ханны? – Нахмурился Римс. – Не стоит переживать, она справится!
– Конечно. – Кивнул начальник гаража. – В таком состоянии человек способен свернуть горы. Особенно, когда в работе заинтересован тот, для кого они сворачиваются.
– Это Вы сейчас о чем? – Помотал головой здоровый парень. – Вечно бормочете какую-то хрень, обзывая ее философией.
– В этом случае более применимо слово диалектика…
– Я пошел смотреть клапана. – Римс развернулся и потопал в открытые ворота автомастерской.
– М-да… Диалектика любви… Неужели ты снова попалась в ее ловушку, девонька?
Кофе Ханна варила бесподобно. Научилась еще в столичном патруле. Редкие визиты на базу во время дежурства были прекрасной возможностью не только полежать в комнате отдыха, вытянув уставшее тело на жесткой кровати, но и пообщаться с сослуживцами за чашечкой свежесваренного напитка, открывавшего не только рты, но и сердца. Хорошая была у них смена! Оказывается, Ларк помнил свои с ней беседы до сих пор.
Разлив ароматный кофе по чашечкам для них с Денки, она слила остаток в графин Асвиду. Тот любил пить его остывшим. А еще лучше – и вовсе со льдом.
– Вокруг меня – горячие механизмы. – Обычно усмехался он на удивленные возгласы Ханны. – Поэтому моя голова должна быть холодной, а тело – спокойным. Зачем старику несвойственное возрасту возбуждение? То ли дело вы, молодые! Кровь кипит, скорость кажется маленькой, а горизонт – недоступным. Педаль газа – в пол, и – свободный полет при отсутствии тормозов. – Асвид прижмуривался, отпивая напиток. – Только по прошествии лет начинаешь понимать, что так и не разглядел послания судьбы, написанные на обочинах.
Ханна при этих словах всегда усмехалась. Чего она не разглядела в своей короткой жизни? Бедность и подработку в лавочке родственника после учебы? Его жирные пальцы, иногда скользящие по шее и согнутой спине… Даже вспоминая то, что уже ушло, молодая женщина морщилась. А однажды он залез ей под юбку… Ради матери, ждущей второго ребенка, она мирилась с похотливым взглядом дяди, с вечными карточными проигрышами отца и синяками, которыми тот награждал ее, если приходил не в духе. "Женщина! Твое место за спиной мужа! – Отвечал он на робкие просьбы матери купить новую одежду для дочери. – Если ей нравится наряжаться, пусть идет работать!" И она пошла. Мать еле упросила взять тощего заморыша на сортировку товара. Но разве в то время Ханна походила на женщину? Скорее, на голодного подростка неопределенного пола: груди нет, а ключицы и локти торчат острыми углами. Но родственнику это было без разницы. Бесправный, никому не нужный комок плоти, с которым можно безнаказанно позабавиться – так, наверное, думал хозяин, стягивая с нее в подсобке одежду. Но девочка уже была достаточно большой, чтобы понять, чего хочет взрослый мужик. И первой здравой мыслью среди заполнившего голову ужаса была та, что после такого ее никто не возьмет замуж. Это оказалось страшней неподчинения. Боги! Как же он орал, когда она укусила его за то, что торчало большой вонючей дубиной из спущенных вниз штанов… Потом отец выгнал девочку из дома, поскольку тот самый родственник наговорил такого, о чем страшно было не то, что услышать, а даже подумать! Тогда, не проронив ни слезинки, она собрала тощий мешочек с одеждой и ушла. На подаренную матерью серебряную монету Ханна добралась до столицы и устроилась работать нянькой. Те люди, которые взяли молчаливую девочку сидеть с ребенком за небольшую плату, предоставили ей в своем доме крохотный чуланчик, где помещалась кровать с тумбочкой, и отправили доучиваться в школу выходного дня. Они были милыми и внимательными, ее молодые хозяева, принявшие беду Ханны близко к сердцу. За эту заботу она была им благодарна до сих пор. Потом, когда ребенок подрос и отправился в садик, Ханна поступила в колледж и переехала в общежитие. За усердие в учебе ей назначили стипендию, на которую прилежная ученица могла покупать одежду с тетрадями. И даже отсылать остаток матери. А потом прилетело известие об отце. Проигравшись до нитки, он решил покончить с собой, бросившись в реку. Только утопиться у вечного неудачника тоже не получилось. Прыгнув с обрывистого берега вниз, он запутался в сетях, которые поставили еще не успевшие уплыть местные рыбаки. Суровые и крепкие мужики вправили бедолаге мозги до такой степени, что тому пришлось поклясться перед алтарем местного храма, что навсегда забудет о картах и рулетке. Отлежавшись и подлечив последствия доходчивого урока, мужчина устроился на работу и слезно попросил прощения у жены, воспитывающей вторую дочь. В письмах, посылаемых Ханне, он умолял забыть все плохое и звал обратно домой. Однако, новая жизнь до такой степени захватила юную девушку, что порог родительского дома она переступила лишь в тот год, когда сестре исполнилось десять лет.