— О, мой дорогой, любимый Фернанд…
— Моя обожаемая Жасмин… — отвечал маркиз почти механически, следуя выработанному навыку. Впрочем, эта девушка и в самом деле доставляла ему удовольствие. У нее было восхитительное тело, и эти возбуждающие безупречностью линий формы придавали ей особую пикантность даже в глазах пресыщенного де Гранжа, повидавшего множество дам в весьма изощренных позах. Он знал, как вести себя с женщинами после занятий любовью, и бормоча ей на ухо все, что она хотела услышать, нежно укачивал в объятиях и покрывал ее лицо легкими поцелуями.
Жасмин жадно всматривалась в его черты и никак не могла налюбоваться. И хотя внешней привлекательностью он уступал многим придворным красавцам, тем не менее в его худощавом лице, в котором было что-то лисье, была особенность, которая покорила Жасмин сразу и навсегда: пронзительно-голубые глаза, прикрытые тяжелыми веками. Именно их взгляд и вонзился в сердце девушки, и теперь для нее не было пути назад.
Она не опасалась забеременеть, потому что де Гранж использовал при их свиданиях особые приспособления. Они изготавливались из бараньих мочевых пузырей и ввозились из Англии, которая нелегально поставляла большое количество этого товара во многие католические страны. К счастью, он не сказал Жасмин, из чего именно был сделан «чехол», который он натягивал на свой огромный, почти до колен, меч страсти, ибо это могло оказать обратное воздействие и остудить ее пыл. Теперь же она совсем не придавала этому никакого значения, радуясь, что они могут придаваться наслаждениям сколь угодно долго и в каких угодно позах, не беспокоясь о последствиях.
— Со временем ты сможешь иметь от меня детей столько, сколько твоей душе будет угодно, — обещал ей маркиз, когда они как-то раз серьезно обсуждали свое будущее. Эту клятву она хранила в самом сокровенном уголке своего сердца, зная, что как только из Рима придет разрешение аннулировать брак де Гранжа, все эти покровы секретности спадут и она с гордостью войдет в Версаль его невестой. Ему двадцать пять лет, и перед ним открывалась перспектива блестящей придворной карьеры, ибо король, сам будучи молодым, наверняка станет выдвигать на самые важные посты таких же молодых людей, обладающих новым, незашоренным мышлением. Это произойдет сразу, как только он возьмет бразды правления в свои руки, и всем этим замшелым, скучным старикам, из которых состоял сейчас совет министров, придется потесниться.
— Мне нужно идти, — с явным сожалением произнесла Жасмин и тут же начала соблазнительно покачивать голыми бедрами, а ее рука как бы невзначай легла на отдыхавшее на ее бедре орудие сказочных наслаждений и стала нежно поглаживать его. Как и надеялась девушка, маркиз правильно понял ее намек и догадался, что у них вполне хватит времени еще на один раз, что и не замедлило последовать.
Они расстались на опушке рощи, не желая, чтобы их увидели вместе, и поскакали в разные стороны. Уже вблизи Шато Сатори Жасмин оставила коня и тщательно изучила свое отражение в карманном зеркальце в золотой оправе. Не распухли ли ее губы от поцелуев? Не остались ли в волосах предательские следы в виде травинок или сухих листьев? Фернанд заверил ее, что все в порядке, после того, как сам выбрал из копны ее волос все, что там оказалось. И все-таки чувство вины точило ее изнутри. Всякий раз при приближении к Шато Сатори после свидания с де Гранжем у Жасмин возникало ощущение, что стоило лишь взглянуть на нее — и, в особенности, на ее лицо, — как любому становилось ясно, чем она только что занималась. Она страшно злилась потому, что ее совесть была отягощена таким идиотским чувством, испытываемым помимо ее воли: ведь жена Фернанда ненавидела его, и у них не было детей до сего времени и уже никогда не будет. Тем не менее, пока оставалась необходимость держать отношения с маркизом в тайне, Жасмин боялась выдать себя какой-нибудь случайностью (вроде следа от поцелуя), и каждый вечер, перед тем, как лечь спать, она запиралась в спальне и тщательно осматривала все свое тело, особенно шею, грудь и внутреннюю поверхность бедер, подвергавшиеся неистовым ласкам губ и пальцев маркиза.