Кареты уже отъехали и катили по Королевской площади по направлению к воротам. Жасмин с мужем должны были находиться в первой. В остальных десяти каретах следовала дворня: слуги, камердинеры, пажи, горничные, а замыкали этот кортеж породистые арабские скакуны герцога де Вальверде и фургоны, нагруженные вещами. Людовику оставалось лишь уповать на то, что Жасмин, увидев его в часовне на галерее, поняла, какие страдания он испытывает. Тогда у него возникло сильное желание положить руку на сердце в знак любви, о которой он так никогда и не осмелился сказать ей открыто, но в тот момент на него были устремлены сотни глаз, и ни о каком публичном проявлении чувств, разумеется, не могло быть и речи.
Как только экипаж Жасмин скрылся за воротами, Людовик вернулся с балкона в свою спальню. Из-за дверей, которые вели в смежный салон, слышался гул голосов: люди ждали, что он примет их или выйдет к ним. Это становилось уже совсем невыносимым, особенно в последнее время: нигде и никогда ему не давали остаться одному. Даже ночью, когда он лежал в кровати, принадлежавшей королю-солнцу и перешедшей теперь в его владение, рядом, за позолоченной балюстрадой на раскладной кушетке, чутко спал его телохранитель. Никогда еще Людовик так не страдал от полного отсутствия частной, жизни. Тяжелым могильным камнем лежала у него на душе сердечная боль и неизбывная грусть, и почти целые сутки ему приходилось крепиться и сохранять невозмутимое выражение лица. В огромном версальском лабиринте нельзя было найти ни единого укромного уголка. Это положение требовалось в корне изменить. Прадедушка предупреждал, чтобы он не увлекался строительством, но в данном случае речь шла о несущественной внутренней перепланировке помещений, которая принесла бы ему покой и уединение. Конечно, необходимо было все тщательно обдумать, но Людовик был тверд в своих намерениях на этот счет.
Король еще раз бросил взгляд в распахнутые стеклянные двери балкона. Кареты де Вальверде находились уже далеко, в самом конце авеню де Пари, и почти исчезли из виду. Вздохнув, он дернул за шнурок звонка и сел на табурет с золотой каемкой, вытянув вперед ноги и ожидая камердинера, который должен был снять с него ботфорты. Путь сюда из Фонтенбло был для короля долгим и нелегким, и ему хотелось принять ванну и переодеться. Будь он более искушенным в житейских невзгодах, мысль о Жасмин не преследовала бы его так долго.
Жасмин и Сабатин сидели в карете рядом, поглощенные тяжелыми раздумьями. С тех пор, как они ответили на вопросы аббата в часовне, между ними не было сказано ни единого слова. Она увидела Людовика, стоявшего на галерее, и в ней замерцал последний слабый огонек надежды, что король пошлет кого-нибудь вдогонку, чтобы вернуть ее в Версаль. Однако мерно катили колеса, поскрипывали рессоры, а топота копыт сзади так и не слышалось, и надежда эта тихо угасла. Он последовал за ней лишь в мыслях и дал знать о своих чувствах присутствием на брачной церемонии. Образ его растаял, и, попрощавшись с ним, Жасмин стала жадно впитывать в себя зрительные впечатления: дома, брусчатку мостовых, версальские улицы, как бы откладывая все это про запас в глубину памяти. Повернув голову, она, пока было возможно, не сводила глаз с особняка, откуда прелестные вееры ее матери начинали путь к самым высокопоставленным придворным особам, и с окон конторы в верхнем его этаже, где теперь ее отцу никогда больше не сидеть за чертежной доской. Когда же ей снова доведется увидеть Версаль? Возможно, через месяц-другой Сабатин позволит ей уехать к родным хотя бы на несколько дней. К тому времени отец окрепнет и можно будет без особого риска для его здоровья сказать, что она по принуждению стала герцогиней де Вальверде.
Дома попадались все реже. Они проехали поворот к Шато Сатори, которое скрывалось за ровными рядами высоких, ветвистых деревьев. Версаль остался позади, и началось длинное путешествие на юг. Прошел целый час, в течение которого оба супруга хранили полное безмолвие, прежде чем Жасмин обрела достаточную решительность, чтобы впервые за все время только что начавшейся совместной жизни обратиться к мужу. Повернувшись к нему вполоборота, она внимательно посмотрела на Сабатина. Вся внешность герцога де Вальверде производила на нее отталкивающее впечатление. Черты лица выдавали в нем жестокого и порочного самодура, не способного ни на малейшее чувство сострадания и жалости к ближнему. Ее до сих пор пробирал озноб при воспоминании о том взгляде Сабатина в часовне, буквально обжегшем Жасмин ненавистью. С этого она и решила начать.