В Версальском дворце Ренетта все время дрожала, несмотря на то, что камины постоянно пылали. Она очень легко простужалась, и ее знобило и летом, и зимой. Ее отрадой были лишь по-настоящему жаркие знойные дни. Чувствуя себя нездоровой, она часто падала духом, и именно в эти часы облегчала душу в разговорах с Жасмин, стремясь найти у своей собеседницы материнское утешение. Известия о неудачах французских войск всегда очень огорчали Ренетту, и ночью она долго не могла заснуть. До сих пор она скорбила о своей маленькой Александрине, умершей в возрасте десяти лет, и не знала, что это горе сближает ее с Жасмин, которая никогда не упоминала о Виолетте и время от времени задумывалась о том, жива ли еще ее дочь. Ренетта жила в постоянном страхе потерять любовь короля, и Жасмин снова и снова уверяла ее в обратном, будучи уверенной, что сердце Людовика навсегда будет принадлежать мадам де Помпадур.
— Вы же знаете, что девушки из Парк-о-Шерф не значат для него ничего. В его сердце существуете лишь вы одна…
— Но при дворе так много прекрасных женщин, и все они пытаются занять мое место!.. — плаксивым тоном произнесла Ренетта, в отчаянии заламывая руки.
Это было правдой, и Жасмин знала об этом. Последние сплетни утверждали, что некая знатная дама хитростью проникла в постель короля, выдав себя за девушку из Парк-о-Шерф, но была унижена тем, что ее отослали прочь, приказав прийти следующей ночью, ибо король в тот день слишком устал на охоте.
— Я уверяю вас, что любовь в глазах короля появляется только при взгляде на вас, — Жасмин покачала головой, словно отрицая всякую возможность для любой соперницы добиться подобного результата. — Вы оказываете на него такое влияние, что никто даже и близко с вами сравниться не может.
Ренетта, утешенная этим заверением женщины, которой она доверяла, благодарно вздохнула. И все же существовало нечто, о чем она продолжала сожалеть до конца своих дней: ей так и не удалось родить ребенка от короля.
Впервые об этой печали она рассказала Жасмин однажды теплым майским днем. Ходьба очень сильно утомляла Ренетту после перенесенной недавно простуды, и Жасмин возила ее в маленьком фаэтоне по версальским садам, чтобы Ренетта могла вблизи насладиться запахом и видом любимых ею цветов. Они проходили под ветками лиловой и белой сирени, которые низко согнулись под тяжестью душистых гроздьев. Сильный, приятный аромат будоражил обоняние.
— Разве судьба не жестоко обошлась со мной, отказав в том, что так легко дается этим девушкам из Парк-о-Шерф? — грустно произнесла маркиза.
— Что вы имеете в виду?
— Ни с чем не сравнимую радость выносить дитя от Людовика.
Жасмин взглянула на свою спутницу и заметила, что на глазах у нее выступили слезы.
— Я очень хорошо понимаю, что это должно для вас значить, — произнесла она сочувственно, а затем, подумав о Виолетте, как это неизбежно случалось, когда заходил разговор о детях, и ощутив боль в сердце, Жасмин ласково добавила:
— Постарайтесь утешить себя тем, что вы испытываете счастье любви короля в других проявлениях…
Две огромные серебряные слезы скатились по щекам Ренетты, и она нервно хрустнула пальцами:
— Я думаю, что мне было бы намного легче перенести это несчастье — неспособность зачать от него ребенка, — если бы эти девушки из Парк-о-Шерф не беременели с такой поразительной быстротой…
Эти слова безошибочно свидетельствовали о том, что отчаяние Ренетты достигло предела. Бастарды короля получали хорошие дома и пожизненную ренту, хотя уровень смертности среди них, как и вообще среди детей во Франции того времени, был так высок, что немногим незаконнорожденным детям монархов удавалось воспользоваться этими благами.