Раз в год Ренетта устраивала в Версале распродажу севрского фарфора, которая проводилась в личных покоях короля, и Жасмин с интересом приняла приглашение посетить ее. Приехав, она обнаружила внушительную толпу придворных кавалеров и дам, и ей не сразу удалось протиснуться в толчее к выставочным столам. Как обычно, Людовик выступал в роли продавца и получал от этого громаднейшее удовольствие. Для него это было приятным развлечением, хотя и не таким уж непривычным, поскольку ему уже приходилось изображать скромного простолюдина. При первой же удобной возможности он уединялся с Ренеттой в одном из тех маленьких очаровательных деревенских домиков, которые были построены поблизости от Версаля, Фонтенбло и других дворцов, где они могли притворяться простолюдинами и по очереди готовить ужин друг другу.
— Какая из этих прелестных фарфоровых вещиц привлекает вас больше всего, ваша светлость? — весело спросил король.
Она уже выбрала очаровательную статуэтку работы скульптора Паджо, и хотя цена была довольно высокой, ей показалось, что эта вещица вполне стоит тридцати луидоров.
— Я выбрала вот эту, — сказала Жасмин, указывая на предмет своего предпочтения.
В этот момент чья-то рука в кружевном манжете потянулась к статуэтке и грудной голос, ударивший в колокола прошлого, произнес у нее над ухом:
— Позвольте мне купить это для вас по старой дружбе…
Жасмин резко повернула голову и увидела прямо перед собой лицо Мишеля. Застигнутая врасплох, она на какое-то время потеряла дар речи, и дальнейшие торги прошли без ее участия. Не успела Жасмин придти в себя, как Мишель уже вручал ей покупку, совершенно не подозревая о том, что она выбрала эту статуэтку девушки с распущенными волосами и вздернутым подбородком лишь из-за сходства с их пропавшей дочерью. И все же жизненный опыт научил Жасмин в необходимых случаях воздерживаться от проявления глубоких чувств, и она, приняв спокойно-обрадованный вид, перевела взгляд со статуэтки на лицо Мишеля и выразила свою благодарность:
— Вы очень добры. А я даже не знала, что вы здесь.
— Я заметил вас сразу же, как вы вошли сюда. — Губы Мишеля медленно расползлись в улыбке. — Вы нисколько не изменились и прекрасны, как и прежде.
Жасмин понимала, что в его словах не было ни капли лести. Они были продиктованы тем особым чувством, которое возникает между хорошо знающими друг друга людьми, над которым время не властно. Каждый узнавал в другом знакомые и оставшиеся неизменными черты. У Мишеля были все те же проницательные глаза, та же улыбка, тс же ослепительно-белые зубы и та же гордая посадка головы — облик, который много лет назад поразил ее в самое сердце; лишь через некоторое время, присмотревшись, она различила морщины, шрам над бровью, которого раньше не было, и потяжелевший подбородок. На его голове красовался модный белый парик с черным бантом на косичке, укрывший непокорную шевелюру, которая когда-то придавала ему отчаянно-бесшабашный вид, сразу привлекший ее внимание, когда он переступил порог замка Вальверде. Встреча с Мишелем всколыхнула в душе Жасмин давно угасшие чувства: она вспомнила их страстные объятия так, как будто это было вчера. Но с тех пор прошло более двух десятков лет, и эти чувства принадлежали тому давнему времени, были надежно укрыты в нем и не могли возродиться.
— Ты тоже неплохо выглядишь, Мишель. Годы обошлись с тобой довольно милостиво.
Прежде чем ответить, он пристально посмотрел на нее, а затем, грустно улыбнувшись уголком рта, сказал:
— Кое в чем да, а кое в чем и нет… — Оглядевшись вокруг, он предложил:
— Здесь слишком много людей. Давай выйдем и погуляем в парке.
Жасмин забрала свой плащ и, распорядившись, покупку, а точнее, подарок, доставили ей домой, подошла к Мишелю. Снаружи их встретил холодный осенний ветер. Начинало темнеть. Она рассказала Мишелю о смерти Сабатина и об обращении за помощью к мадам де Помпадур, увенчавшемся успехом. Он, в свою очередь, поведал о своем неудачном браке, картинах, написанных в прошлом, и о теперешних работах, и сказал, что никак не ожидал встретить ее на этой распродаже.
— Ты давно живешь в Шато Сатори? — спросил Мишель.
Они спустились по широкой лестнице в сто ступенек и оказались у оранжереи Людовика XIV рядом с прудом Швейцарцев, решив оставить в стороне исхоженные дорожки, чтобы побыть вдвоем. Сюда редко кто заглядывал, и они могли предаваться воспоминаниям без помех. Сотни апельсиновых и гранатовых деревьев, а также пальм в теплые месяцы года стояли в кадках подобно часовым вдоль аллей, а на зиму вкатывались в гигантскую отапливаемую оранжерею при помощи хитроумного приспособления на колесиках. Сейчас, когда они проходили мимо, за большими окнами виднелись в полумраке их призрачные очертания.