Прибыв в Версаль, они прошли через государственные покои в направлении зала Зеркал. Маленькой девочке все эти величественные, роскошные залы и гостиные казались похожими на помещения в Шато Сатори с тем, однако, недостатком, что все здесь для нее было чужим. Она удивлялась лишь огромному скоплению народа, которого не видела никогда, и чувствовала себя непривычно скованной необходимостью постоянно следить за своими движениями. Иногда она забывала об этом, уставившись с открытым ртом на дам, потому что высота их причесок казалась равной ширине их юбок, да еще следовало добавить различные украшения, венчавшие эти прически, такие, например, как серебряный кораблик с распущенными парусами, позолоченная корзина с фруктами, золотой замок, миниатюрные клумбы и прочее. Вошло в моду откликаться на злобу дня всевозможными изменениями в стиле причесок и одежды. Так, две или три женщины, чрезвычайно полные (очевидно, ни разу в жизни им не доводилось голодать) украсили свои волосы крошечными, переплетенными красивыми ленточками серебряными булками: это символизировало недавние голодные бунты в Париже. Увидев этих дам, Роза инстинктивно ощутила отвращение, вспомнив маленьких детишек, исхудавших от голода, которых приносили к двери дома бабушки. Многие прически венчали плюмажи, в сравнении с которыми то, что было у Розы, казалось воробьиным перышком, и девочка, затаив дыхание, с интересом наблюдала за тем, как носительницы этих замысловатых и грандиозных сооружений осторожно приседали и наклоняли головы, чтобы не задеть за притолоку, переходя из одной гостиной в другую. Она радовалась, что бабушка выбрала более простой стиль в одежде и прическе.
На пороге зала Зеркал ее встретила волна тепла, исходившая от сотен свечей, а затем Роза зажмурила глаза, ослепленная блеском хрустальных канделябров, тысячекратно отраженных в высоких зеркалах. Придворный, который, должно быть, уже поджидал их, подошел и что-то прошептал на ухо бабушке. Она еще крепче сжала руку Розы и повела ее в гущу толпы.
Жасмин раскланялась со всеми, кого знала, и заняла место, которое ей указал придворный. Предстоящее вызывало у нее в душе какую-то неясную тревогу. Очевидно, король хотел видеть своего ребенка, и все же непонятно, почему он заинтересовался именно ее внучкой, когда у него имелось огромное количество других бастардов, о которых он ничего не знал, да и не желал знать. Это было недоступно пониманию Жасмин. Король-солнце узаконил и ввел в благородное звание своих отпрысков Луизы де Да Валер и мадам де Монтеспан, но эти женщины были его официальными любовницами. Никто из остальных не был удостоен такой чести. Жасмин надеялась, что, взглянув на Розу, король вскоре забудет о ней.
Прозвучало торжественное объявление герольда о выходе короля. Жасмин еще раз бросила взгляд на внучку и убедилась, что все в порядке. Придворные стали толкаться, расчищая проход для монарха, но Жасмин удалось остаться на прежнем месте. «Вон идет король», — прошептала она Розе, что было излишним, потому что девочка уже смотрела в ту сторону.
Жасмин сразу заметила, что распутный образ жизни Людовика сказался на его внешности. Он выступал по-прежнему величественно и гордо, но лицо сильно огрубело и постарело, в его глазах была видна утомленность жизнью, словно скука, с которой он боролся столько лет, все-таки одержала над ним верх. Если к нему и пришло запоздалое раскаяние в том, что он не последовал совету короля-солнце править более мудро, чем его предшественник (как Людовик XV намеревался поступить первоначально), то сейчас это раскаяние выразилось в попытках куцых реформ. Они начались вовсе не потому, что король почувствовал резкое падение своего авторитета среди французов, иначе он уже давно приступил бы к ним. Дни, когда его называли Людовиком Великолепным, давно ушли в прошлое, похороненные войнами, голодом, непосильным ярмом налогов и его расточительством.
Он шел один, королева умерла в год рождения Розы. Взгляд его полуприкрытых глаз как бы невзначай устремился к тому месту, где, как он знал, стояла графиня дю Барри. Красивая, сладострастная и распутная, она получила этот титул, вступив в фиктивный брак с графом, которому заплатили кругленькую сумму, чтобы он после заключения брака скрылся и дал Людовику возможность без помех пристроить ее при дворе. Вот она присела в низком реверансе, открыв взору короля свою грудь в глубоком вырезе корсажа.
Жасмин посмотрела на эту женщину с неприязнью. Она предпочла бы, чтобы король выбрал себе любовницу, которая по уму и изяществу манер не уступала бы мадам де Помпадур, а не это крикливое создание, использовавшее свое неограниченное влияние на него и на весь двор в своих корыстных, губительных для казны целях.