— Ну надо же, какие у нас нынче галантные детективы! Он небось с ходу в тебя влюбился...
— Да ну, видела бы ты меня!
— А я именно что видела! Во всех газетах вот такая красота! — И Катя швырнула на стол газету с Варей на первой полосе. Лохматая, с черными потеками грима на щеках...
— Кошмар какой! — простонала Варя.
— Ничего, зато роскошный и совершенно бесплатный пиар! Ну так что с этим детективом? Ты думаешь его нанять?
— Да! Мне надоело!
— Ну, а если допустить, что он найдет скота, что ты с этим дальше-то делать будешь?
— В суд подам!
— А что ты ему или ей предъявишь? Доказать, что разыграл тебя именно тот человек, нельзя будет. И поймать его можно только, застав на месте преступления. Так что шансы невелики у твоего детектива. Только зря деньги потратишь. Поэтому прими совет: забей на эту историю!
— Один раз я уже забила... И что? Все повторяется... Там пострадали только вещи, в конце концов... Если б ты знала, что я вчера пережила, прежде чем поняла, что меня просто разыграли... Мне было так страшно! Я думала — только бы доехать, только бы застать его в живых... Ужас... Нет, пусть не в суд... Но ославить... Это ведь кто-то из артистов старается... Кто-то дохнет от зависти... Узнаю, со свету сживу... — задохнулась вдруг Варя. — А Стасу каково? Ему еще в сто раз хуже! О нем и так черт-те что плетут. Все, как сговорились, думают, что я ушла от него, потому что он меня бил!
— А разве не бил?
— Кать! И ты туда же!
— Да нет, просто все говорят...
— Господи, бедный Стас!
— Он тебе не звонил еще по этому поводу?
— Может, и звонил. У него нет моего нового телефона.
— Ну, не так уж трудно его узнать!
— Как?
— Да хотя бы мне позвонить!
— И ты бы дала?
— Конечно!
— Катя, не вздумай!
— Варь, я тебя умоляю! Подумаешь, великая тайна! Шилевичам позвонит или Димке.
— Димка не скажет.
— У вас с ним что-то есть?
— С кем?
— С Димкой?
— Да что за бред!
— А мне говорили...
— Что тебе говорили? Что я к нему в больницу ездила? Так мы друзья, я Димку, если хочешь знать, просто обожаю! Но при чем тут...
— Да успокойся, не ори!
— Извини, Кать... И спасибо, что пришла... мне так хреново одной было...
— Кофе дашь? Тебе к какому часу?
— Сташек, мальчик мой, ты должен подать в суд! — кипятилась Марина Георгиевна.
— На кого, мама?
— На эти газеты...
— Ох, мама, не тронь говно... Через день найдется новая сенсация... Да я уж привык... Пусть пишут, что хотят! Варежку только жалко... Испугалась, бедная...
— Сташек, она тебя любит.
— Да кто там разберет... Любила бы, не приняла бы подарок от этого гнусного Пирогова... Знает же, что я был категорически против... А она согласилась... чем-то он сумел ее пронять... И, видно, он ей дороже меня... Ладно, мам, не будем о ней. Это пройденный этап!
— Сташек, но ты ж ее любишь!
— Мама, ты хочешь, чтобы я съехал?
— Сташек, зачем ты так? — со слезами в голосе проговорила Марина Георгиевна. С тех пор как отец ушел от нее, она стала слезливой, что Стаса до крайности раздражало, и он старался пореже бывать дома.
Корр.: Скажите, Стас, вы намерены предпринять какие-то шаги в связи с этой историей?
С.С.: Я бы с наслаждением набил морду тем, кто это сделал, но у меня, увы, нет времени заниматься поисками этих подонков.
Корр.: А в суд на газету вы подавать не будете?
С.С.: На какую именно? Эту пакость напечатало огромное количество газет.
Корр.: Как вы полагаете, этот жестокий розыгрыш...
С.С.: Теперь это так называется?
Корр.: И все же, этот жестокий розыгрыш был направлен против вас или против госпожи Лакшиной?
С.С.: Думаю, против нас обоих. Лакшину напугали, помотали ей нервы, а меня в очередной раз облили грязью. Выводов я делать не намерен. Я просто хочу поскорее забыть эту мерзость. Я согласился на интервью только с одной целью — пусть люди видят, что я не валяюсь в канаве с белой горячкой, а в здравом уме и твердой памяти разговариваю с вами. И пусть задумаются в следующий раз, когда прочтут о ком-то еще что-то подобное — а не утка ли это? Впрочем, вряд ли моя цель будет достигнута... Людям очень нравится читать гадости об известных личностях, так что считайте это интервью гласом вопиющего в пустыне.
Корр.: Стас, вы говорили после этой истории с Варварой?
С.С.: Нет.
Корр.: Почему?
С.С.: Извините, но это наши личные дела. А личные дела я никогда не обсуждаю с журналистами. Всего наилучшего!
Корр.: Извините, Стас, но почему бы вам не обратиться в милицию?
С.С.: С чем?
Корр.: Ну, вы же такой знаменитый и любимый народом артист, вас оклеветали... Они могут найти тех, кто это сделал.
С.С.: Чем меньше шума, тем лучше. Я уже сказал, что хочу поскорее забыть об этом. Прошу прощения, но временной лимит вы уже исчерпали. Всего наилучшего!
— Миленький, я бы с дорогой душой, но не могу! — жалобно причитала проводница. — Ну никак! Продано же все! Куда я пассажира дену, когда придет? Тоже ведь человек уважаемый, наверное, не рвань какая-нибудь, а я ему что? Извольте выкатываться, а у него билет? Тогда как? Надо было тебе за два билета сразу заплатить, вот и ехал бы себе спокойно.
— Ладно, — махнул рукой Стас. Что я в самом-то деле, совсем в мизантропа превратился? А может, попадется еще какой-нибудь тихий интеллигент, который меня в лицо не знает и тоже с радостью завалится спать? Как я устал... Как мне надоела эта жизнь... Он закрыл глаза, и усталость сразу взяла свое. Он задремал. Через несколько минут вагон дернулся.
Стас открыл глаза. Я спал? О, неужели так повезло и никого в купе не будет? Но тут кто-то рванул дверь.
— Стас?
В дверях стояла Варежка! Она запыхалась, была бледной и замученной.
— Ты? Варежка, это судьба!
Он выхватил у нее сумку.
— Садись, чуть не опоздала!
— Девушка, поменяться не желаете, чтобы с женщиной ехать? — спросила проводница.
— Нет, — ответил за Варю Стас, — девушка не желает меняться. И вообще, это моя жена.
У проводницы отвисла челюсть. Ничего себе, муж не знает, что жена с ним едет? Хотя у этих артистов ничего не разберешь. Сегодня жена, завтра не жена...
— Тогда билетики пожалуйста!
Варя совершенно растерялась. Она была так измучена, что сил возражать не было. Да и рада она была его видеть.
— Ну привет! — улыбнулась она. — Давно не виделись...
Она была вся в черном. На бледном лице выделялись ярко-красные губы, отчего глаза казались пронзительно зелеными.
— Ты что, в трауре? Ах да, понятно, ты была на похоронах Толль?
— Конечно. А заодно и на похоронах нашего спектакля. Филипп без нее не хочет... А я даже рада, мне без Димы тяжело с ним... А как ты?
— Жив, как видишь.
Он полез в свою сумку, достал пачку бумажных носовых платков. И вдруг молниеносным движением стер с ее губ красную помаду. Она даже не успела отшатнуться.
— С ума сошел?
— Не могу смотреть на эту женщину-вамп. Это не твое.
Она горько усмехнулась.
— Ты не меняешься... Как поживает Марина Георгиевна?
— Спасибо, ничего. Только глаза все время на мокром месте.
— А знаешь, они с моей мамой созваниваются. Подружились...
— Варежка, ты не голодная?
— Нет, я с поминок, там кормили... Кстати, сестра Марии Францевны сунула мне в сумку пакет с пирожками.
— Давай сюда!
Варя протянула ему пакет. Он вскочил и вышел в коридор. Вскоре вернулся.
— Куда ты бегал?
— Выбросил пирожки.
— Почему?
— Ты что, не знаешь? Нельзя с поминок ничего брать. Плохая примета!
— Господи! Ну отдал бы проводнице, что ли...
— Нельзя, говорю же, очень плохая примета.