- Вот как… А это надолго? - Жан прижал её к себе так крепкою словно боялся, что кто-то прямо сейчас попытается отнять Лин.
- На неделю. Может, на две… Но я поскорей постараюсь вернуться.
- Они там, после свадьбы, попытаются и тебя выдать замуж.
Лин покачала головой:
- Не могут. У нас есть ещё целых полгода. Пока мне не исполнилось шестнадцать, никто не посмеет выдавать меня замуж.
- А если обручат?
- Я откажусь давать клятву, и никакого обручения не будет… Не бойся. Я теперь твоя. Твоя совершенно. Они уже не смогут нас разлучить. Даже если я вдруг умру, всё равно буду только твоя.
***
Через два дня кортеж из трёх десятков телег с приданым и двух десятков конных рыцарей выехал из Тагора. А спустя пару часов Жан отправил Гильбера на телеге, запряженной парой волов, в ближайшее поместье Лин, за бочками с прокисшим вином.
Если бы не постоянные эксперименты с самогонным аппаратом, Жан в эти дни выл бы от тоски. Но с утра он работал в графском доме, проводя расчёты для мажордома и роясь в хозяйственных бумагах, в попытке обнаружить ещё какую нибудь недостачу. А после обеда бежал на свой «спиртозавод».
После нескольких неудачных экспериментов он нашел способ выжимать из короткой медной трубки максимум возможного. — Поместил её внутрь деревянной кадки, провертев в днище кадки сквозную дыру, в которую теперь была намертво вставлена медная трубка. Кадь заполнялась холодной колодезной водой, охлаждавшей медную трубку до такой степени, что выпариваемый спирт осаждался внутри неё конденсатом и тонкой струйкой стекал в подставленную кружку. Первые, пахнущие ацетоном, пол-кружки Жан выплёскивал, а дальше из трубки капал уже вполне годный для употребления, хотя и немного отдающий сивухой первач. Этот первач Жан наладился добавлять в молодое, ароматное, но слабо алкогольное и, соответственно, дешевое красное вино. Получившийся напиток он стал называть «крепким тагорским».
Сперва он предполагал, что большая часть денег будет уходить на покупку сырья для самогона. Но сырьё, благодаря письму Лин, он получал даром, оплачивая только его привоз из поместья на завод. Так что деньги уходили только на покупку молодого вина, градус которого он повышал, добавляя самогон. Местные трактирщики предложенное Жаном вино как-то не оценили. Тогда Жан, не долго думая, купил ещё одну халупу, теперь уже в центре Тагорских трущёб, на перекрёстке Мостовой и Портовой улиц, и открыл собственный кабак. Пришлось нанимать работников, которые бы поддерживали в печи постоянный ровный огонь и следили за правильной работой самогонного аппарата. А ещё он нанял грузчиков, чтобы таскать тяжелые винные бочки, нанял продавцов и официанток в кабак…
Скоро двор самогонного цеха был заставлен привезёнными бочками. Самогонный аппарат пыхтел круглосуточно. Вокруг кабака теперь клубились в стельку пьяные жители Тагора, а слава крепкого вина, «сшибающего с ног даже самых стойких бойцов», влекла к нему новых и новых пропойц. Выручкой за выпивку вернув все вложенные в производство деньги, Жан тут же вложил их в открытие второго кабака — на другом конце Тагора, на Большой улице, у восточных ворот.
К концу второй недели он уже крутился, как белка в колесе, между самогонным цехом и двумя кабаками, пытаясь на ходу решать тут и там возникающие проблемы. Деньги потекли к нему более уверенным потоком. Всё полученное он тут же с азартом вкладывал в расширение производства и торговли. В документах Энтерия он раскопал признаки ещё одной довольно крупной недостачи. Вот только Лин… Её не было уже три недели! На пятнадцатый день её отсутствия, вечером, он прокрался в винный погреб и протиснулся между бочек в их уголок тайной страсти. На миг ему показалось, что сейчас, вопреки всему, появится и она. Никто не появился, однако какой-то смутный запах, неуловимое ощущение… его вдруг словно волной захлестнуло. - Жан почувствовал вкус её губ, среди запахов смолы и вина уловил аромат её волос, её пота. Трогая бочку он уже представлял, что касается тёплых ног Лин… А потом он увидел на бочке то, что она обычно закрывала своей соблазнительной попой. - Там, на дубовой доске, была птичка-галочка, накарябанная чем-то острым. Крыльями этой птицы были слова: Жануар и Элинора. Наверное, она нацарапала это однажды, дожидаясь его тут! Упав на колени Жан прижался лицом к этой птичке. Гладил её рукой, целовал, и молился Трису, Христу, всем богам, какие только есть в бескрайней вселенной — чтобы они позволили ему ещё раз увидеть и обнять Элинору.
Стемнело, а он всё стоял на коленях, прижимаясь к бочке мокрой от слёз щекой. Он, кажется, даже заснул. Или просто отключился от усталости? Пришел в себя он, услышав конский топот и лошадиное ржание снаружи, во дворе графского дома. «Что случилось? Кто-то приехал? А вдруг это она?» - С трудом, на ощупь, протиснувшись наружу, он замер в широком проходе между бочками и глиняными винными корчагами. Прислушался. - Кто-то торопливо спускался в подвал. Споткнулся. Чуть не упал. Устало выругался: