— Это его куртка, вот что я сейчас припомнил или еще тогда обратил внимание.
— Она была вам знакома?
— Я не знаю почему, но мелькнуло что-то связанное с трамваем.
— С трамваем?
— Да, когда сидишь в этой будке целый день, иногда замечаешь каких-то людей. Не так часто, как раньше, когда мы годами ездили по одной линии, но все равно.
Бекман поднял стакан трясущейся рукой и отпил воды.
— Тех, кто ездит регулярно, запоминаешь, — сказал он и поставил стакан обратно.
— Вы его узнали?
— Мне кажется, что я несколько раз видел кого-то в такой же куртке, больше ничего не могу сказать.
— В какой именно куртке?
— Пытаюсь понять…
— Какой цвет?
— Черная кожаная куртка, но выделялась она не этим…
— Кожа?
— Что-то вроде… — Бекман подбирал слово. — Нет, не могу сказать.
— Пуговицы?
— Пуговицы… нет.
«Черт, — думал Винтер, — нам придется протащить его по всем магазинам Гетеборга».
— Надпись на спине?
Бекман покачал головой:
— Не помню. Но что-то там такое было.
— Он был очень высокий? — спросил Винтер, чтобы выйти из тупика.
— Кажется, да, длинный.
— Выше мальчика?
— Кажется, да, но точно не скажу, они же поднимались по лестнице.
— Примерно как я?
Винтер встал.
— Да, вроде того.
— Как он шел?
— Как… обычно.
— Ни хромоты или каких-то особенностей?
— Нет, но трудно разобрать, когда люди идут по лестнице. Подниматься по ступенькам — это и есть хромота в некотором смысле, — сказал Бекман без тени улыбки. — Волосы, кстати, были длинные. Длинные и темные.
— Насколько длинные?
— До плеч примерно.
— Такие длинные?
— Я еще подумал тогда, что сейчас редко кто так носит.
Бекман выглядел спокойнее, как будто принял дозу. Попытки сосредоточиться и тон беседы мало-помалу изменили ритм музыки в его голове, и он уже не дергался.
— Пятнадцать лет назад все сильно отличалось от шестидесятых — и одежда, и особенно прически. А теперь фотографии 1965 года мало отличаются от сегодняшних.
— Как футболисты, — сказал Винтер.
— Почему?
— Футболисты шестидесятых годов выглядят на фотографиях так, как будто снимки сделаны вчера.
— Угу.
— Так, значит, у него были длинные волосы.
— Как у аргентинского футболиста, — сказал Бекман и впервые улыбнулся. — Они довольно неестественно выглядели. Почти как парик.
— Парик?
— Я не знаю.
— Искусственные волосы?
Бекман пожал плечами.
— Но у него были очки.
— Очки? — повторил Винтер.
— Здоровые такие, возможно, в черной оправе, но здесь я не очень уверен.
— В роговой оправе?
— Да, кажется, это так называется.
— Потом мы зафиксируем все это в компьютере.
Бекман молча смотрел мимо Винтера, словно готовился описать лицо, которого не видел.
— У него была сумка, — сказал он. — Когда он поднимался второй раз, один.
— Вы можете ее описать? — спросил Винтер, и Бекман честно постарался как мог. Потом Винтер спросил, заметил ли его тот мужчина.
— Не думаю. Я был такой усталый… и тихий.
— Он не смотрел в вашу сторону?
— По крайней мере я этого не видел.
— Вы слышали его голос?
— Нет.
Эрик Винтер шел домой через Хеден. Мороз сохранял синеву неба даже сейчас, когда стемнело. Он чувствовал себя неуютно, как бездомный. Домой не хотелось. Так бывает, если поездка сорвалась в последний момент. Объявилась его сумка из багажа, он было оставил ее на работе, но потом передумал и вернулся. Патрульная машина подкинула его до дома. Он поднялся на лифте, бросил сумку в прихожей и просмотрел почту. Ничего такого, что бы надо было срочно открыть.
Хотелось есть, но на месте не сиделось. Он разделся, кинув одежду в прихожей, принял душ, надел черное поло и мягкий серый зимний костюм от Эрменегильдо Зегны. Позвонил по телефону. Провел рукой по волосам, они были еще мокрые. Подсушил их полотенцем как смог и причесался. Зазвонил телефон, и сестра наговорила сообщение на автоответчик, пока он надевал черные носки. Опять телефон — Болгер сообщил, что только сейчас вспомнил, что Винтер в Лондоне.
На улице его мокрую голову сразу защипал мороз. Он надел черную вязаную шапку, натянул ее пониже на лоб и отправился по улице Васагатан, через улицу Линнея в ресторан «Ле Вилладж».