— Вы правы, любезная госпожа! Думаю, и командор бы с вами согласился. Думаю, у вас вообще нашлось бы много общего.
— О? — Умбекка зарделась от удовольствия. Она уже успела разглядеть кое-какие слова на карточке, что не выпускал из пальцев капеллан. Умбекка опустилась на кушетку. Гость тут же оказался рядом с ней. — Верно ли я понимаю, капеллан, что вы желаете мне что-то сообщить?
Белая перчатка метнулась перед глазами Умбекки, кремовая карточка застыла в воздухе. Капеллан проворковал на ухо Умбекке:
— А верно ли я понимаю, любезная госпожа, что вы женщина, заслуживающая положения куда более высокого, чем то, на какое вы себя обрекаете, живя в этой дыре, Ирионе? В нынешнем Ирионе, я хочу сказать. Да и в бывшем — в таком, каким он был в худшие годы.
— Я думаю, вам отлично известно, что хозяин этого замка — мой деверь. Вероятно, вы даже слышали о мисс Руанне Ренч, что была некогда первой красавицей Девяти провинцией? Она была моей сестрой. Мы… двойняшки.
— О, конечно! — воскликнул капеллан, но трудно было сказать, что он имел при этом в виду — то ли то, что этот факт ему был известен, то ли то, что заметил с первого взгляда, что Умбекка — сестра первой красавицы. Он разжал пальцы, и карточка упала на колени к Умбекке. — Полагаю, что много говорить не нужно. Любезная госпожа, на мой взгляд, ваш час пробил. Вам предстоит стать лучом света в новом блистающем мире.
Умбекка жадно схватила карточку.
— Бал! — воскликнула она и прижала карточку к кулону — кругу Агониса, лежащему на затянутой в черный креп груди.
Фиваль улыбнулся:
— Рад видеть, что вы — женщина набожная. Полагаю, что между вами и командором не будет никаких препон.
— Никаких?
На этот вопрос капеллан не ответил, но он не выходил из головы Умбекки всю последующую луну, пока она готовилась к балу. Умбекка впервые так много думала о человеке, который столь сильно занимал умы простых жителей деревни, — о командоре. Правда ли все, что болтали об этом старике, страдавшем подагрой?
Но Умбекка надеялась на встречу с человеком ярким, блестящим — вроде капеллана Фиваля.
Как только Эй Фиваль вернулся в проповедницкую, ему сообщили, что с ним срочно хочет встретиться молодой лейтенант из охраны командора. Лейтенант сообщил капеллану, что командор ведет себя несколько странно.
Эй Фиваль поджал губы. Новость эта его порадовала. Ведь все планы напрямую зависели от командора. Но с другой стороны — что бы это значило — «командор ведет себя странно»? С тех самых пор, как командор поселился в проповедницкой, он не покидал комнаты, в спешном порядке обставленной в соответствии с его требованиями. Страстные молитвы, что они с капелланом читали вместе в карете, остались в прошлом, как и чтение книг «мисс Р». Старик часами просиживал в своей комнате в темноте, хотя и требовал, чтобы капеллан принес резной светильник, что был подвешен в карете. По распоряжению командора светильник горел постоянно. Свет был нужен командору не сам по себе — он не поднимал забрала. Нет, видимо, его просто успокаивал треск горевшего в светильнике масла.
Тихое, постоянное, неотступное змеиное шипение.
А в большом зале лектория несколько молодых рекрутов настилали новые полы. Еще более оживленно шел ремонт в гостиной этажом выше, где предполагалось дать бал. Мешал ли командору весь этот шум? На цыпочках, почти не касаясь пола, капеллан направился к комнате командора, но лейтенант окликнул его и сообщил:
— Господин капеллан! Он там!
Капеллан обернулся. С изумлением проследовал взглядом за указательным пальцем лейтенанта.
— Лейтенант, не хотите ли вы сказать…
— Он сидит за письменным столом. Говорит, что у него там теперь штаб.
— Но свет!
— Говорит, что ему не обязательно смотреть, господин капеллан.
Эй Фиваль вернулся к лейтенанту. Они вместе быстро шагали по обшарпанному коридору, идущему вдоль одной из боковых стен здания. «Это все из-за запахов», — решил капеллан. В проповедницкой удушливо пахло краской, лаком и клеем для обоев. Наверное, командору просто стало дурно.
— Он не бредит? Не говорит ничего бессмысленного?
— Нет-нет, господин капеллан. Он такой счастливый! Говорит, что хочет, чтобы вы снова читали.
— Он сошел с ума! — вырвалось у капеллана. Однако он тут же улыбнулся и сказал своему спутнику: — Лейтенант, моей последней фразы, вы, естественно, не слышали.
ГЛАВА 48
ПЯТЬ КРИСТАЛЛОВ
Умбекку теперь не покидало ощущение счастья.
Стройный хор голосов звучал на фоне солидного баса органа. Музыка, молящая, но торжественная — эта звучная музыка, казалось, поднималась из бездонных глубин, чтобы приподнять и донести голос поющих до небес. Мелодия лилась и мчалась к самой Вечности.
Умбекка стояла, расправив плечи, в своем лучшем креповом платье и держала перед собой канторат — сборник молитвенных песнопений. Умбекка обожала эту небольшую книгу, гордилась ее кожаным переплетом, где в круге Агониса были вписаны ее инициалы. Ей даже не нужно было смотреть на ароматно пахнущие страницы с мелким шрифтом.
Слова эти возвращали Умбекку в детство, вместе с ними наплывали воспоминания, как они с Руанной, в одинаковых кружевных платьицах, были как «две горошинки из одного стручка», «эти славные девчушки Ренч». О, как она веровала тогда, стоя рядом с матерью в Большом храме, какие восхитительные, торжественные звуки переполняли ее душу, как они царили в громадном храме, как звали к славе бога Агониса.