Эла оторвала руки от подоконника. За окном сгущался долгий, какой-то бесконечный вечер, и никак не наступала ночь. Эла смотрела на полуразрушенный внутренний двор, за крепостную стену, на тропу, извиваясь, сбегавшую вниз, к деревне. Оттуда доносились еле слышные отголоски ярмарочного веселья.
А за спиной у Элы шел негромкий разговор, приправленный наигранным смехом:
— О госпожа, как чудесно это варльское вино!
— О, вы слишком добры, досточтимый Воксвелл.
Через какое-то время:
— О, ну да, эти ваганы. Нужно что-то предпринять.
— Порядок. Порядок — вот что нам необходимо.
— И вера, досточтимый Воксвелл.
— Ну конечно, госпожа, конечно!
Эла вздохнула.
— Племянница, не стой у окна, простудишься.
Но Эла от окна не ушла. Она пристально вглядывалась вдаль и вдруг резко захлопнула окно и отвернулась. Ей показалось или она действительно расслышала этот напев, такой знакомый? Ей показалось, что песня послышалась где-то совсем рядом, не из деревни.
Болтавшие у камина Умбекка и лекарь ничего не заметили.
— Остается только надеяться, что настанет день, когда мы сможем склонить ее к покаянию, — еле слышно проговорила тетка Элы. Досточтимый Воксвелл согласно кивнул.
И снова звук. На этот раз — посвист свирели.
Эла, стоявшая спиной к окну, с трудом сдержала радостную улыбку.
ГЛАВА 10
ПОТАЙНОЙ ХОД
Когда Эла была маленькой, покои, в которых она обитала теперь, принадлежали ее матери. Тогда тут все было иначе, и опочивальня матери была уголком счастья в замке, кипевшем жизнью. По стенам были развешаны гобелены и картины. Сверкали украшения, радовали глаз прелестные безделушки из фарфора и золотые фигурки зверей, высокие вазы, расписанные причудливыми узорами. В сезон Вианы комната благоухала свежими цветами. Комната матери была тогда поистине волшебным местом. Маленькая Эла и ее брат Тор, одетые в одинаковые белые туники, играли здесь и резвились. Около резных стульев на полу лежали полотнища дорогих тканей, источающих тончайшие ароматы. Эла с братом могли играть с ними, заворачиваться в них… Мать хлопала в ладоши и смеялась. В шкафчике у окна стояла шкатулка с драгоценностями. Иногда Эла вспоминала свои маленькие детские ручки, белые, словно мышки, перебиравшие рубины, бриллианты и жемчуг и встречавшиеся с такими же маленькими руками брата. О, как сверкали драгоценные камни!
Но самая прекрасная вещь висела на стене у камина: тяжелый старинный гобелен — настолько тяжелый, что не колыхался даже от самых леденящих сквозняков в сезон Короса. Рисунок на гобелене представлял собою историю Нова-Риэля, сына кухарки, который стал королем. Правда, чад от камина и солнце сделали свое дело, и рисунок загрязнился и выцвел. Конечно, гобелен состарился и износился, но все же именно в его ветхости крылось тайное очарование. В день именин, когда Эле и Тору исполнилось пять лет, мать решила открыть детям тайну гобелена. Как сверкали и лучились тогда ее глаза! В деревянной панели за гобеленом оказалась потайная дверь! А за дверью начинался потайной ход.
От восторга дети затаили дыхание.
Мать склонилась и прижала к себе Элу и Тора. Это случилось долгим вечером, похожим на сегодняшний. Закатное солнце играло в витражах окна. С тех пор в материнских покоях все переменилось. Вазы, драгоценности, полотнища дорогих тканей — все это исчезло вместе с леди Руанной и больше никогда не вернется. Исчезло все, а та мебель, которой теперь была уставлена комната — кровать, стол, стулья, — была безвкусна и скучна и попала сюда из каких-то заброшенных комнат замка. Гобелен, бесстрастно переживший мрачные дни войны, во время Осады был порван и сожжен. Эла от горя задыхалась и рыдала, но тетка была непреклонна. Гобелен изображал языческую легенду и, кроме того, был безобразно грязен.
Но вот той тайны, которую скрывал гобелен, Умбекке узнать было не дано. Дверь была плотно пригнана к дубовой панели. И теперь Эла с любовью смотрела на стену, хранившую ее тайну.
— Надеюсь, вскоре вы снова навестите нас, досточтимый Воксвелл? — спросила Умбекка. — И приведете юного… ах, как его зовут… Полтисс?
— Тисси, да. Конечно, конечно. Непременно.
Окончания разговора Эла не слышала. Она только облегченно вздохнула, когда сгорбленная фигура лекаря задвигалась к двери. По пути досточтимый Воксвелл то и дело улыбался тетке своей мерзкой улыбочкой. Наконец-то! А тетка наверняка пойдет провожать его до кареты.
Эла подошла к заветной панели. И тут же вновь послышалась мелодия, которую она так ждала. На этот раз напев прозвучал совсем рядом, за стеной. Мелодия лилась, словно струйка дыма — старинная эджландская песня. Когда они с братом были маленькие, эту песенку часто напевала мать. Тетя Умбекка ворчала и говорила, что это ваганская песня, но мать только смеялась и продолжала петь. Эла, дрожа от волнения, остановилась у стены и еле слышно запела:
Она умолкла.
За стеной послышался приглушенный смех. Панель скользнула в сторону, и в комнате появился высокий стройный мужчина. Он шагнул к Эле и сжал ее в объятиях.
— Я думал, что этот старый дурак застрянет тут навечно! А Эла была вне себя от счастья и лишь повторяла:
— Тор! Тор!
Он погладил ее волосы:
— Тс-с-с! Тише! Я же обещал, что вернусь!
— Тор я тебя так долго ждала, так долго!
— Дай я посмотрю на тебя!
Брат отпустил Элу и сделал шаг назад.
— Я так слаба, Тор. С тех пор как…
Эла отвернулась бы, но не смогла. Она не сводила глаз с брата. Он осунулся, черты его лица заострились. Он улыбался, но совсем не так, как раньше. В улыбке Тора появилась непривычная серьезность. Неужели это ее брат? Только его волосы цвета спелой пшеницы не изменились. Всякий раз, когда Тор появлялся в замке, он казался сестре выше ростом и сильнее. Неуклюжий, угловатый мальчишка превратился в мужчину. За плечом у Тора висел мушкет со штыком, начищенным до блеска, в руке он сжимал треуголку. Эла осмотрела брата с головы до ног: крепкие загорелые руки, высокие запыленные сапоги, обтягивающие лосины — некогда, видимо, ослепительно белые, мундир с медными пуговицами — изодранный, перепачканный. Алый мундир. Алый — цвет свергнутого короля.