И как раз на ту пору, когда к Эле явился Тор, мысль о том, что историческая борьба агонистов приближается к закономерной развязке, окрепла окончательно. В конце концов, шел год 997а, и приближалось тысячелетие Эры Искупления.
ГЛАВА 13
ПОЯВЛЕНИЕ ВАРНАВЫ
Тишина.
Эла повернула голову. Рядом с ней крепко спал Джем. Грудь мальчика тихо вздымалась, светлые волосы упали на лицо. Эла улыбнулась. Ей не хотелось будить сына. Она осторожно выскользнула из-под одеяла и, протянув руку, взяла шаль. В комнату сквозь закрытые резные ставни пробивался утренний свет, яркий и холодный, и как будто просил, чтобы, его впустили. Эла распахнула ставни и поежилась.
Неужели менялся сезон?
Слишком рано.
Пейзаж за окном выглядел мертво, безжизненно. Собирались тучи. Через какое-то время Эла поняла, что внизу, в деревне, непривычно тихо. Нет, то была не тишина раннего утра.
— Племянница, ты простудишься!
Эла, не вздрогнув от окрика, повернулась к тетке, но ставни не закрыла. Холодным, бесстрастным голосом она проговорила:
— Ваганы ушли.
— О?
Эле казалось, будто закончился дивный сон, а Умбекке уход ваганов вовсе не казался заслуживающим внимания и разговоров. Умбекка, одетая в свежее черное платье, с золотым амулетом на груди, расхаживала по комнате и укоризненно покачивала головой, глядя на пол возле камина, усыпанный пеплом, и на не накрытый к завтраку стол.
Отвратительно.
Где же Нирри, эта противная девчонка? Пухлая рука Умбекки потянулась к колокольчику.
— Нет! — поспешно проговорила Эла. — Джем.
Тетка бы, конечно, пропустила мимо ушей ее просьбу не будить мальчика, если бы в это самое мгновение на пороге не появилась служанка в еще более затрапезном виде, чем обычно. Одевалась она явно впопыхах.
— Похоже, мы все проспали, — усмехнулась Эла.
Тетка промолчала. Эла, все еще стоявшая спиной к окну, откуда лился жестокий холодный счет, почувствовала какую-то неясную угрозу. Да, все было именно так: прекрасному сну пришел конец.
— Он ушел, да? — еле слышно прошептала она.
Нирри разводила огонь в камине.
Умбекка в нетерпении уселась за стол.
— Иди сюда, племянница, и закрой окно. Сейчас Нирри принесет нам завтрак.
Эла неохотно прошла к столу и села. Не глядя на тетку, она рассеянно уставилась в пол. Казалось, она хочет взглядом прогнать из комнаты пыль, скопившуюся в потертых диванах и коврах за много циклов.
Эта комната теперь была ее миром.
Эла вновь поежилась. Холод из открытого окна неумолимо пробирался в комнату.
Он ушел.
Глаза Элы наполнились слезами. Тетка завела разговор о смене сезонов, причем настолько равнодушно, словно не произошло ничего особенного. Эла резко схватила колокольчик и зазвонила в него, держа перед самым носом у тетки.
— Племянница! — пухлая рука схватила Элу за запястье. Умбекка побагровела, склонилась к столу. — Глупая, испорченная девчонка! Разве ты не понимаешь, что это хорошо — то, что он ушел! Теперь я точно знаю: он слоняется по стране вместе с этими грязными ваганами! А ты что думала? Что он останется? Разве он мог остаться? Он безумен! Он морочит тебе голову! Неужели ты веришь, что правосудие минует его, даже здесь, на задворках королевства?
— Правосудие? О чем вы, тетя?
— Твой брат — изменник!
— Нет, тетя. Это мой отец — изменник. Мой отец предал короля. Разве вы забыли об этом?
У Элы побелели губы. А Умбекка спесиво поморщилась, немного помолчала и отозвалась:
— Наш король — Эджард Синий. А эрцгерцог — его верный и преданный министр.
Эла засмеялась бы, но не смогла. Ей хотелось плакать.
— О да, тетя. За измену можно получить крупное вознаграждение, не так ли?
— Я буду молиться за тебя, Элабет.
— Будь прокляты ваши молитвы!
Две женщины сидели за ненакрытым столом и сжигали друг друга взглядами. В груди Умбекки закипали темные страсти. Поведение племянницы вызывало у нее не отчаяние, нет, — ярость.
Что происходило с этой девчонкой?
Умбекка вспоминала дни после Осады, когда эрцгерцог готовился к отъезду из замка. В замке суета и волнение. Цокали копыта коней и скрипели колеса, звучали голоса старших слуг, отдававших распоряжения младшим, восклицания покидавших замок вельмож. Хозяин оставлял родовое гнездо, но горевал ли из-за этого хоть кто-нибудь, кроме старого камердинера Стефеля? Все чего-то ждали — даже Умбекка в своей комнатушке-келье вновь и вновь перебирала и заново укладывала вещи, не в силах дождаться отъезда в Агондон. Что ей надеяться на коронацию? Ведь начиналась новая эпоха!
А Эла слегла.
Может быть, переволновалась?
Вечером, предшествовавшим дню отъезда, был устроен прощальный ужин в одном из залов, оставшемся не тронутым во время Осады. За ужином Эла подошла к отцу, сидевшему за столом со своими соратниками, и объявила: «Отец, я жду ребенка».
Вельможи ахнули. Менестрели, игравшие развеселую джигу, умолкли. Тор покраснел и перевернул кубок с вином. Умбекка, не сводившая глаз с эрцгерцога, ужасно напугалась: ей показалось, что на лицо эрцгерцога набежала темная туча. Сердце ее готово было разорваться, и разорвалось — чуть позже, когда в зале остались только она, эрцгерцог и Эла. Девушка сначала наотрез отказывалась назвать соучастника своего грехопадения, но потом отец холодно и упрямо вынудил ее сознаться. Гнев эрцгерцога был подобен остротой заточенному кинжалу. «Да, да», — бормотала Умбекка, когда эрцгерцог объявил свою волю. Наказание дочери было справедливым. И все же Умбекка была готова разрыдаться. Но еще больше ей хотелось рыдать от отчаяния позже, когда миновало несколько сезонов и до замка донеслась весть о том, что и Тор опорочил имя отца.
Алый Мститель!
Как побледнела тогда Умбекка! Она ослабела, словно от тяжелой болезни. А Эла тогда только сказала: «Да» — и все, да еще и улыбнулась.