Я подчинилась, ноги двигались сами. Парфюм клиента, сладкий и навязчивый, все еще был на моей коже, и мне вдруг дико захотелось сжечь это платье, содрать с себя этот запах чужих рук.
Он отставил бокал и, не отрывая взгляда, провел пальцами по моему запястью, чуть выше линии дорогих часов – подарка от того самого господина Винсента. Его прикосновение было ледяным и обжигающим одновременно.
— Он тебя трогал? — спросил Адам, и его голос внезапно потерял всю нейтральность, в нем проскользнул низкий, опасный гул. — Здесь?
Его пальцы скользнули выше, к локтю, оставляя по коже мурашки.
— Он знал, что это мое? — прошептал он.
Мир сузился до точки – до его пальцев на моей коже, до его взгляда, в котором плясали демоны нашего общего прошлого. В горле пересохло. Я пыталась вспомнить правило первое, правило второе, но в голове звучал только его юношеский смех и шепот в темноте школьного спортзала: Ты навсегда моя, поняла? Навсегда.
— Я… Я выполняла работу, — с трудом выдохнула я.
— Работу, — он усмехнулся, и это звучало цинично и горько. — Ты отлично ее выполняешь. Лучше всех. Я горжусь тобой.
Эти слова ранили больнее, чем пощечина. Он знал, что именно так и надо меня добить. Превратить нашу боль, нашу испорченную историю – в товар. В KPI.
Внезапно его пальцы сжали мое запястье так сильно, что кости хрустнули. Боль, острая и ясная, пронзила туман в голове.
— Больно? — спросил он без тени сочувствия.
Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Слезы предательски выступили на глазах, но я тут же отвела взгляд, нарушив первое и главное правило.
— Смотри на меня, — приказал он тихо, но так, что каждая клетка моего тела отозвалась покорностью. — Ты помнишь, какая боль была тогда? В первый раз? Когда ты думала, что умрешь от того, что я тебя бросил?
Он тянул меня за собой в прошлое, в ту самую бездну, из которой он же меня и вытащил, чтобы сломать заново.
— Я помню, — прошептала я, и голос мой дрогнул.
— И какая боль сильнее? Та… или то, что ты чувствуешь сейчас, когда я к тебе прикасаюсь?
Его лицо было так близко. Я чувствовала тепло его кожи, знакомый запах его дыхания. Это был не коньяк. Это был он. Мой личный наркотик. Мой самый первый и самый страшный грех.
Мир вокруг перестал существовать. Не было богатого кабинета, не было ночного города за стеклом, не было платья, которое пахло чужим мужчиной. Были только мы двое. И та пропасть между нами, которую когда-то заполняла безумная, наивная любовь. Теперь в ней зияла пустота, полная ярости, обиды и невыносимого влечения.
— Ответь, Алиса.
Он произнес мое имя – то, что дал мне сам. Оно звучало как приговор и как ласка.
— Сейчас, — сорвалось с моих губ. — Сейчас больнее.
Что-то промелькнуло в его глазах – триумф? Боль? Ненависть? Он резко отпустил мое запястье. На коже остались красные следы от его пальцев.
— Иди, — бросил он, отворачиваясь к окну, к своим владениям. — У тебя завтра ранний выезд в Милан. Новый клиент. Я вышлю подробности.
Это было освобождение. Окончательное и бесповоротное. Я превратилась снова в актив, в единицу рабочего расписания.
Я не помнила, как вышла из кабинета. Я шла по коридору, опираясь на стену, чувствуя, как колени подкашиваются. Запястье пульсировало болью, но это было ничто по сравнению с тем, что творилось внутри. Хаос из стыда, ярости и проклятой, неумолимой тоски по нему.
Он снова все перевернул. Снова заставил чувствовать. Снова напомнил, что я – его вещь. Его самая успешная и самая несчастная инвестиция.
И самое ужасное было в том, что часть меня – та самая, глупая девочка с дневником в рюкзаке – по-прежнему жаждала его прикосновений, даже таких болезненных. Потому что это было единственное, что казалось настоящим в этой безупречной, красивой и абсолютно ложной жизни, которую он для меня построил.
Глава 2
Две недели спустя
Воздух в лофте был густым, как сироп, — смесь дорогого табака, духов с нотками апельсиновой корки, сандала и запаха денег. Много денег. Они витали здесь, незримые и весомые, в золотых браслетах на запястьях, в неторопливых жестах, в скучающих взглядах, скользящих по окружающим. Я стояла у массивной колонны, стиснув в пальцах бокал с теплым шампанским, и пыталась раствориться в бетонной стене.
Правило четвертое: на публике быть тенью. Изящным, молчаливым украшением, которое не привлекает лишнего внимания. Но сегодня правило дало трещину. С того самого утра в его кабинете, с того ледяного прикосновения, внутри меня что-то переломилось. Его взгляд, его слова «Он знал, что это мое?» жгли изнутури, заставляя кожу под платьем из черного шелка гореть огнем.