Дэниел выглядел изможденным. Его лицо приобрело зеленовато-серый оттенок. Он прижал носовой платок к губам, не в силах подавить приступ кашля.
— Я не должен был заводить разговор на эту тему. Подобные разговоры вызывают у меня жуткие приступы тошноты. Мне не стоило пытаться объясниться.
— А я полагаю, что должен. Каким образом ты собираешься жить дальше, если не можешь примириться с прошлым? Ты ведь только оглянулся назад, — я задрожала от собственного безрассудства, — ты не убивал ее, ты любил ее. Ты не сделал ничего дурного. Это не твоя вина! — Дэниел посмотрел на меня. Я поняла, что он всей душой жаждет поверить мне. — То, что случилось, — чудовищно, но ты не можешь ничего изменить. Тебе следует примириться с жизнью. Ты должен жить ради тех, кто ушел, — я взяла его холодные руки в свои. — Ты снова должен играть. Это станет твоим вызовом. Я никогда не испытывала ничего подобного. Я никогда не смогла бы выдержать все то, что выдержал ты. Но потому, что со мной ничего подобного не происходило, я ясно вижу, что следует делать тебе.
— Ах! — Дэниел тяжело вздохнул. Я услышала, как засвистела его грудь. — Ты абсолютно права. Я избрал самый легкий путь — трусливый путь. В любом случае, я не выдержу самокопаний.
Глубина страдания в его голосе заставила меня замолчать. Я чувствовала, что не способна по-настоящему утешить его. Дэниел повернулся и медленно, понурившись, побрел вверх по лестнице, в свою комнату. Дверь за ним закрылась. Я подождала некоторое время на кухне, рассчитывая на то, что он вскоре вернется. Но Дэниел так и не пришел. Я отставила в сторону миску с соусом, вымыла посуду и побежала наверх, к себе. Остановившись на минуту у дверей Дэниела, я все же не решилась зайти. Я уселась за стол и заставила себя читать и делать пометки в блокноте. Мне было непросто сосредоточиться на эссе. Снова и снова я возвращалась к нашему разговору. Меня терзала мысль: не сделала ли я ошибку? «Как я могла быть настолько высокомерной? Как я могла рассчитывать на то, что способна облегчить его страдания?» Я желала немедленно все исправить. Образ Миры стоял у меня перед глазами. Я положила голову на стол и заплакала от жалости.
Время шло. Мне становилось все хуже. Я собиралась лечь в постель, но было лишь девять часов. Работа могла стать единственным избавлением. «Ян Ван Эйк — отец северноевропейского Ренессанса?» Джулиан обожал ставить вопросительные знаки в заголовке. Таким образом он провоцировал дискуссию. Что бы я ни написала, Джулиан всегда делал пометки на полях. Чаще всего он писал: «Сентиментальный вздор!» Мне было до слез обидно, я полагала, что уже начинаю кое-что схватывать.
Бедный Дэниел. Я не могла себе представить, каково это — жить, будучи преследуемым столь кошмарными воспоминаниями. Мне хотелось подойти к нему и попытаться успокоить, но я опасалась, что он разозлится на меня. Мне удалось на время забыться: я увлеклась рассказом Вазари. Он описывал, как Ван Эйк открыл письмо маслом. Я восхищалась богатством красок на картине «Портрет Джованни Арнольфини с женой». Фотография картины лежала передо мной на столе. Художник показал молодую пару в привычном интерьере. На заднем плане Ван Эйк изобразил себя. Его фигура отражалась в вогнутом зеркале. Часы в холле пробили десять.
Тиффани рассказывала, что бывшие узники концлагерей зачастую сводят счеты с жизнью, не в силах выдержать бремя вины. Я же убедила Дэниела воскресить воспоминания о погибшей сестре. А если он решит, что не может больше выносить боль? Жозефина спала у меня на коленях. Я осторожно взяла ее на руки и спустилась вниз по лестнице. В холле было тихо, слышен был лишь слабый шум уличного транспорта и бой часов. Я уже подняла руку, чтобы постучаться в комнату Дэниела, но странный звук заставил меня остановиться. Секундой позже я узнала звучание струн: Дэниел настраивал альт. Я стояла в темном холле, запах вербены и пыль щекотали мне ноздри. Дэниел начал играть.
Музыка была медленной и спокойной. В темноте раздавались высокие звуки. Я представила, как призраки прошлого — замученные невинные души, пролетая над Дэниелом, терзают его. Жозефина обнажила зубы и защелкала языком. Я успела изучить ее повадки. Такое поведение говорило о том, что она расстроена. Я погладила ее по голове. Музыка стихла. В тишине раздавалось хриплое дыхание Дэниела. Я сидела в кресле, крепко сжимая в руках Жозефину. Дэниел плакал за закрытой дверью.
Глава 25