— Детка, после пощёчины даже дети не поверят в эту легенду, — Даниэль разводит руками.
— Очень надеюсь, что дети тебя не слушают, — за эти насмешки хочется кольнуть его побольнее, но у меня не получается подобрать нужных слов.
Даниэль скользит взглядом по стеклу, в которое начинает бить мелкий дождь.
— Надейся, — отвечает он уже спокойнее, чем только сильнее бесит.
Я не могу себя остановить:
— И эта новая песня отвратительная! Ты меня на сцене унизил. Как из ведра помоями облил.
Даниэль придвигается, кладёт ладонь на подголовник моего сиденья:
— Значит, мои песни для тебя помои? — ядовито звучит у моих губ.
Зачем так близко? Ремень безопасности бы лучше пристегнул.
Даниэль возвращается на своё сиденье. Грозно добавляет:
— Говори, но не заговаривайся.
По коже мурашки от его голоса и от холода в глазах. Ещё несколько секунд назад он смеялся, а теперь волком смотрит.
Настоящий псих! Говорят, им свойственны резкие перепады настроения.
Я деликатно напоминаю:
— В контракте не было пункта о том, что я должна стать твоей фанаткой.
Да, эта фраза не похожа на извинение, но я стараюсь сгладить углы. В меру своих сил.
— Станешь, — отрезает Даниэль.
Я отворачиваюсь к окну, чтобы не наговорить лишнего. Так и хочется передразнить его «станешь», но я прикусываю язык.
Доехать до дома в целости и сохранности мне хочется чуточку сильнее.
Машина паркуется у моего подъезда. Водитель открывает багажник, вытаскивая из него пакеты с одеждой.
Поздновато приходит осознание, что я всё ещё в красном платье и ботильонах на шпильке. Родители меня в таком образе видеть не должны.
Начнутся вопросы.
А что я им скажу? Наглый мажор взял меня в рабство на полгода? Из плюсов: теперь он платит за мою учёбу. Замечательно же?
Зная моих родителей, могу представить, как они потащатся в отделение полиции, чтобы написать на Даниэля заявление. К такого рода огласке я не готова.
С его контрактом я хотя бы за маской спрятаться могу.
— А можно я в машине переоденусь? — спрашиваю у водителя, как только он открывает передо мной дверь.
Тот пожимает плечами:
— Наверное, можно, — вручает мне пакеты.
Водитель обходит машину, поворачивается лицом к подъездам, загораживая своими широкими плечами лобовое стекло.
Даниэль же сидит спокойненько в салоне, будто мою просьбу и не слышал. Говорю максимально вежливо:
— Мне нужно быстренько переодеться, выйди, пожалуйста.
Он хмыкает:
— Ещё чего! На улице дубак и морось. Не буду я морозиться.
Оглядываюсь по сторонам, хоть самой на улицу выходи и за углом переодевайся. А там, действительно, холодно и мокро.
Даниэль со скучающим видом проводит пальцем по экрану телефона, листая ленту в соцсети. Выходить он не собирается.
Мои нервы сдают, и я выпаливаю:
— Я не могу при тебе переодеваться!
Даниэль отрывается от экрана телефона, сверлит меня взглядом:
— Почему это? Раздевайся, я, может, даже посмотрю, — нахально ухмыляется он.
Глава 16: Маруся
Пулей вылетаю из машины. Пока я бегу к подъезду, ругаюсь, дыша жаром: «Ублюдок! Чёртов извращенец! Перед ним раздеваться! Не дождётся!».
За спиной слышится звук распахивающейся двери, шаги и застывшее в воздухе «Эй». Я не оборачиваюсь, скрываюсь в подъезде, и железный грохот отделяет меня от холода улицы.
На первом этаже пахнет жареной рыбой. Я поднимаюсь выше. С третьего по четвёртый примешивается запах печёных пирожков.
Воздух тёплый, сухой.
Я поднимаюсь на самый верх и у лестницы, ведущей на чердак раскрываю пакеты с одеждой. Переодеваюсь, прислушиваюсь к каждому шороху и молюсь, чтобы никто из соседей не появился на лестничной площадке.
Удача мне благоволит, поэтому уже через несколько минут я, облачённая в свою одежду, пялюсь на пакет с красным платьем и ботильонами.