— Не совсем, — Богдан наклоняется к ней ниже. Когда Алина Андреевна снова поднимает на него голову, они чуть не сталкиваются носами.
— Не вижу причин для конфиденциальности, — отшатывается она и поднимается со стула. — У меня занятие скоро начнётся. Говорите как есть.
Богдан оглядывается по сторонам, лишь на секунду его взгляд задерживается на мне, но он так быстро отводит глаза, что, кажется, моего присутствия вовсе не замечает.
Откашлявшись, Богдан начинает с выражением читать:
— О, если б вечным быть, как ты, Звезда!
Но не сиять в величье одиноком,
Над бездной ночи бодрствуя всегда,
На Землю глядя равнодушным оком.*
*Джон Китс. Сонет «Яркая звезда» в пер. Вильгельма Левика
По аудитории разносятся удивлённые вздохи. Низким голосом Богдан с выражением зачитывает строки, а его взгляд боготворит Алину Андреевну.
Она вздрагивает, запахивая края кардигана, кутаясь словно от холода, хотя в помещении довольно тепло.
На фразе: «Прекрасной груди видеть колыханье» Алина Андреевна останавливает декламацию:
— Достаточно! Спасибо, Богдан, за ваше… творчество. Вам стоило выступить на шоу талантов, — она поворачивается к нам. — Сейчас прозвучало стихотворение Джона Китса «Bright star». Давайте поблагодарим Богдана за подводку к нашему занятию о модальных глаголах.
Алина Андреевна несколько раз хлопает в ладоши, и мои одногруппники следуют её примеру. Богдан театрально кланяется, чем только сильнее меня удивляет.
Я не ожидала, что гора мышц вроде него может выучить наизусть стихотворение и с артистизмом его зачитать. Выступить не только перед Алиной Андреевной, но и ещё перед всей нашей группой — смело.
А ещё безрассудно и бессмысленно.
С задних парт звучит: «Ой, как романтично!» и «Дон Жуан хренов».
Алина Андреевна хватает кусочек мела, по бледности сопоставимый с кожей её лица:
— Начало стихотворения в оригинале звучит: «Bright star! would I were steadfast as thou art», — она отворачивается к доске, записывает первую строчку. — И здесь у нас модальный глагол would, — Алина Андреевна проводит толстую черту под ним. — Этот глагол употребляется в трёх основных случаях.
— Цирк какой-то, — шепчет мне Мирон на ухо.
— Зато весело, — улыбаюсь я.
Богдан топчется у доски, не осознавая, что его отшили. Похоже, с этим он не может так просто смириться, поэтому осторожно прерывает объяснения Алины Андреевны:
— Извините, но мы не закончили.
— У меня уже начался урок, — она кивает на настенные часы, которые, однако, показывают, что от перерыва ещё остаётся три минуты.
— Невежливо так обрывать разговор, — он шагает к ней.
Решимость сквозит в его голосе и позе: плечи расправлены, шея выпрямлена.
В воздухе повисает напряжение, предвещающее скорый раскат грома. И поверженной в этой битве вряд ли будет Алина Андреевна.
Кончики ушей горят, мне хочется прикрыть лицо рукой от испанского стыда и закричать: «Зачем ты это сказал? Я же тебя предупреждала!».
— Хорошо, говорите, — хмыкает она с ноткой высокомерия.
— Я посмотрел в уставе университета, отношения между преподавателем и студентом не запрещены. Тем более, вы у меня никаких предметов не вели. Поэтому я приглашаю вас сегодня вечером на свидание.
С соседней парты слышится нервное постукивание ручкой.
Щёки Алины Андреевны багровеют, мел в её руке едва заметно подрагивает.
— И с чего вы решили, что я соглашусь? Зачитали Китса, прошу заметить, на русском языке, и я должна перед вами расплыться в умилении? Так? — голос её звучит на повышенных тонах, так, будто она отчитывает его за невыученный материал. Строго, уничижительно.
Под её суровым взглядом Богдан говорит уже чуть менее уверенно:
— Если нужно могу и в оригинале выучить, просто это дольше будет.
— Вы хотите казаться тем, кем не являетесь. Это провал, Тимохин. Если бы вы, действительно, интересовались английской литературой, то знали бы, что это стихотворение Китс сочинил, когда был тяжело болен. Это не история любви. Это трагедия. Он понимал, что никогда не сможет быть с Фанни Браун.
— Но оно очень красивое! Прекрасное же стихотворение, ребят? — Богдан оглядывается на нас, пытаясь заручиться поддержкой.