— Раз она торговалась, что ты пообещал?
— Свидание, — губы Даниэля растягиваются в улыбке, больше похожей на оскал. Сердце пропускает удар. Это глупо, мы же не встречаемся по-настоящему. В рамках контракта ему, наверное, можно ходить на реальные свидания. — Я уже назначил ей дату. Пойдём в кино восемнадцатого некогдабря.
— То есть ты её кинул?! — недоумеваю я. В груди взрываются фейерверки радости, а сердце ускоряет ритм.
Даниэль ведёт плечом:
— Я же сказал, таких лучше близко не подпускать.
Я согласно киваю.
Машина останавливается у моего подъезда. В салоне повисает неловкая пауза, я цепляюсь пальцами за металлическую ручку двери, но не спешу выходить.
— А мне можно называть тебя Марусей? — Даниэль наклоняет голову вбок.
Я теряюсь. Кажется, будто спрашивает он меня о чём-то другом. И дав ему на это разрешение, я окончательно окажусь в его власти.
Улыбка Даниэля очаровывает, забота подкупает. Но однажды парень уже растоптал моё сердце. Выставил посмешищем перед всеми. Как ни крути, с Даниэлем у нас деловые отношения, и лучше их придерживаться:
— Если так нужно для контракта, — нахожу я подходящий ответ.
Уголки его губ опускаются, а глаза сужаются.
— Нужно, — звучит хрипло.
Глава 23: Маруся
Две недели моего домашнего ареста закончились. Теперь родители снова отпускали меня на танцы и в антикафе с Мироном. Его внезапное появление в библиотеке мы так и не обсуждали.
Что он там делал? Искал ли меня?
Я не могла поговорить с ним начистоту, не выдав детали нашего с Даниэлем контракта, поэтому продолжала делать вид, что ничего не произошло.
Мирон пропустил несколько учебных дней, но, вернувшись в университет, оставался всё таким же верным другом. Не задавал вопросов, ни на что не намекал. Надеюсь, он не видел наc с Даниэлем.
А, может, Мирон сам что-то скрывал? От этой мысли в груди неприятно давило. Мы же лучшие друзья, но в последнее время друг от друга отдалились.
Зато с родителями я восстановила взаимопонимание. После долгих поисков отец нашёл новую работу. Он перестал сидеть перед телевизором, пряча от нас свою злобу и грусть.
После его внезапного увольнения с завода мы всей семьёй были на взводе. Мой домашний арест тоже стал проявлением родительской нервозности. Но теперь всё налаживалось.
Даже сестра Каролина стала чаще улыбаться. Даже во время её редких визитов я заметила разницу. Она перестала хромать. В глазах появился восторженный блеск.
Было очевидно, что в её жизни тоже что-то изменилось, но сестра не спешила этим со мной делиться.
Всё ощущалось так, будто чёрная полоса в семье Самсоновых закончилась.
Оставалась только одна ложка дёгтя, которая омрачала моё счастье — контракт с Даниэлем.
Хотя я почти о нём забыла. На концерты он меня больше не тащил, даже обещанное интервью отменили.
Я снова жила свою обычную жизнь. Только на танцы в клуб не осмеливалась ходить. Я посещала только занятия в студии.
Мы с Даниэлем сдали проект Фёдору Михайловичу. Он был приятно удивлён уровнем нашей подготовки, закрыл мне пропуск одного занятия, а Даниэлю удалось уговорить преподавателя проставить три оценки.
Всё-таки наглость — второе счастье.
Выходя с отработки по статистике, я услышала разговор двух девушек:
— Как думаешь, у Даниэля с этой девчонкой что-то есть?
— Да фиг знает, он же популярный. В любом случае этой серой мышке не на что рассчитывать, — посмеивался незнакомый голос. — Так на разок, может. Она Дэнчика точно не удержит.
— А ты видела его фотки с этой рыжей в маске? — звучал чуть более писклявый голос.
— Ага. Как думаешь, у них всё серьёзно?
Я не могла сдвинуться с места. Так и стояла несколько минут, вжавшись в бетонный угол в коридоре. Девушки ушли дальше, их я больше не слышала. Но охватившее меня оцепенение продолжалось.
Вместо мыслей голову заполнила вата, а к глазам подступили слёзы. Я быстро смахнула их тыльной стороной ладони.