Димка Разин вон из кожи лез, чтобы прослыть интеллектуалом. Однажды на литературе, когда лощеный капитан Колесников, по прозвищу Колесо, устало снял очки и обвел класс своим близоруким взглядом, давая понять, что наступила пауза, Димка не замедлил поднять руку.
— Что, Разин?
— Егор Витальевич…
Обычно к преподавателям-офицерам обращались по званию, но Колесников сам отступил от этого правила, как старый училищный демократ.
— На уроке, — говорил он сладковато, — как-то лучше звучит имя и отчество, ведь мы же люди цивилизованные…
Разин почуял это одним из первых.
— Егор Витальевич… Хочу прочитать классу отрывки из одной лермонтовской поэмы — «Измаил-бей». Дело в том, что она, быть может, известна лишь знатокам, литературным гурманам.
— Вот как, интересно, — вдруг насупился Колесников. — Не против, читай, Разин…
— А вообще я хотел сказать, что русская поэзия создавалась мальчишками нашего возраста…
По классу прошел глухой смешок.
— Но ведь это же правда! Пушкин и Лермонтов, два столпа русской поэзии, кто они? Два мальчишки, но какие! Мы еще протираем штаны о казенные стулья, а они в это время, в свои четырнадцать-пятнадцать лет уже создавали поэтическую славу России… Ведь так, согласитесь!..
Два брата близнеца — Денис и Тарас Парамоновы — сидели за первыми столами, оба веснушчатые, с круглыми недоуменно расплывшимися физиономиями.
— Ну, Разин, загнул! — И каверзно поглядывали то на капитана, то на раскрасневшегося Димку.
Колесников умильно улыбался.
— Конечно, Разин, с нашими инфантами их сравнить нельзя…
— Вот я, товарищ капитан, и хотел сказать еще вот о чем. Лермонтов писал о себе: «Жизнь моя — это я сам, который говорит теперь с вами и который может вмиг обратиться в ничто…» По-моему, это об уважении к собственной душе…
— Хорошо, — вдруг резковато прервал Димку Колесников, — я тебе поставлю пять, но ты же хотел прочитать поэму?
Разин стушевался, а по классу легким морским прибоем прокатился сдержанный смех.
— Давай, Разин! — поддержал с «Камчатки» Макар Лоза, поглядывая на часы и имея свои доводы на чтение поэмы Разиным: Колесников грозился спросить его на уроке.
Димка набрал полную грудь воздуха и выпалил первые строки… Но настроение было сбито, и Разин, чувствуя, как теряет силы, стал путаться и даже забыл целую строфу…
— Ну, спасибо, Разин, побаловал — и хорошо. — Колесников жестом руки остановил Диму, и тот, промычав что-то про себя, недовольно уселся на место:
— Но ведь я же хотел как лучше.
Разин почувствовал некоторую вялость в теле и нарастающую обиду. Так он, молча, в подавленном состоянии, и просидел до звонка. И когда суворовцы после команды: «Встать, урок окончен!» — толпой хлынули к выходу, он продолжал сидеть на своем месте, малюя чертиков на обложке тетради.
— Слушай, Разин… — Сзади подошел высокий, статный Сергей Карсавин и положил на плечо Димки руку. — По совести, все, что ты тут развез о Лермонтове, я читал недавно в центральной газете. Так что поймал за руку — ведь это плагиат…
Карсавин, видимо, нанес удар ниже пояса. Разин вздрогнул, отчужденно скользнул по Карсавину.
— А мне плевать! — вдруг холодно выпалил он. — Доволен?
— Ну ты, Разин, оригинал. — Карсавин пожал плечами и, презрительно окинув жалкую фигуру Димки, игривой походкой пошел из класса.
Димка продолжал рисовать чертиков, пока дежурный по классу, тонкий, скользкий как уж Костя Шариков резко не толкнул его в спину.
— А ну-ка живо смывайся отсюда! Буду класс проветривать.
Не этого ждал Димка от урока литературы. Вчера битый час он мучился в библиотеке, — ведь так хотелось чем-то блеснуть! Ему казалось, что всем понравится. Во всей роте, кроме него да, может, еще кого-нибудь, никто читать не любил. День в училище построен так, что ребятам не до книги! Димка по этому поводу обращался к ротному.
— Уроки бы побольше учил, книжник! — отрезал ротный.
В политотделе понимали и соглашались с ним, но почему-то сводили все к одному: день, конечно, зажат, ну, а личное время-то зачем?