Пашка Скобелев ждать ее не стал и пошел в роту. То, что Кати не было на месте, на него как-то подействовало: вдруг так захотелось ее увидеть, что Пашка долго находиться в роте не смог…
Он снова был в медсанбате. Катя, раскрасневшаяся с дороги, как прежде пухленькая и насмешливая, улыбалась ему подзагоревшим лицом.
— Зверь ты мой ненасытный, — сказала она. — Куда запропастился? О, от тебя попахивает…
Пашка смутился.
— Прости. Пивка — для рывка!
— Да водочки для обводочки. — Катя хитро засмеялась. — Что, аль горе заливаешь?..
Скобелева словно прорвало:
— Да какое там горе! Так, чепуха какая-то! В общем, в Академии «прокатили меня на вороных».
Катя положила руки ему на плечи, ласково взглянула в мутные глаза.
— Стоит ли из-за этого так убиваться? Жениться, Пашка, надо! Тогда все наладится!
— Чтобы жена осталась вдовой, — скучно молвил он.
— Глупости! Не всех же убивают. А таких молодцов, как ты, пуля стороной обходит. — И Катя вдруг потащила его за собой.
Она закрыла кабинет. И, словно изголодавшаяся волчица, набросилась на Пашку. Она осыпала его лицо поцелуями. Она гладила его щеки и целовала его волосатую, говорящую о страсти грудь.
Пашка постепенно «разоблачался»…
— Ты что устроила стриптиз! — вдруг засмеялся он.
— Не смей так на меня смотреть! Чего хочу, то и делаю… Сегодня моя власть…
Магомед взрывного характера Скобелева побаивался. И потому через братьев Парамоновых, которые по-прежнему продолжали ходить на его холостяцкие вечеринки, пытался с ним помириться. Но Пашка стал пренебрегать воскресными пирушками и больше времени проводил теперь с Катей…
— А что… Баба неглупая, в теле, можно и жениться, — сказал он как-то, сидя в баре за кружкой пива.
В баре тихо поигрывала музыка, и Пашке Скобелеву по-настоящему захотелось семейной жизни. В это время в полупустой бар и заглянул майор Субботин. Оглядевшись по сторонам, он направился к Скобелеву.
— Можно присесть?
— Да, пожалуйста, садись, — кивнул Пашка.
Субботин с двумя кружками пива сел за стол. О старой размолвке они давно забыли, и потому разговор завязался весьма обычный.
У Субботина под глазом был небольшой синяк, и Пашка даже пошутил.
— С моджахедами, что ль, столкнулся!
Майор насчет глаза особо распространяться не стал…
Пробурчав что-то невнятное, он молча, посыпав солью края кружки, отпил. Но что-то его подмывало, и он все же сказал:
— Ты молодой. У тебя еще сохранился бойкий характер.
— Ну и что из этого?
— А то, что можешь владеть собой. А я дурак…
И он снова посыпал края кружки и отпил пива…
— Сколько раз давал себе слово… Сколько раз пытался разорвать с этим прапорщиком Магомедом… и не могу. Ведь знаю, что нехороший он человек, подлый, но не могу.
— Чем же он тебя так привязал? — глубоко вздохнув, заметил Скобелев. — Стаканчиком?
— Глупо, конечно… — Субботин облокотился на руку, задумался. — Глупо…
Он вспомнил, что в последнее его дежурство по части тоже произошло ЧП. Магомед навязал ему своего сержанта начальником караула. Ночью из складов исчезло несколько ящиков с патронами и кое-какое оружие… Все пломбы на месте, а патронов как не бывало.
И виноватых нет. Никто не виноват, в том числе и он. Но все же он боялся, что его накажут, хотя придраться было трудно — пломбы-то на месте… И хотя майора не наказали, но чувствовал он себя плохо. Каким-то внутренним глубоким чутьем понимал, что без Магомеда здесь не обошлось… Потом этими же боеприпасами стреляют в пограничников!
После дежурства он здорово хватанул местной горилки, и ночью, встав опорожниться, стукнулся глазом о тумбочку.
— Мой тебе совет, старший лейтенант, — вдруг с горечью произнес майор Субботин. — Не якшайся с Магомедом. Сторонись его. Это… Одним словом, мафия. Он здесь свои делишки обделывает, а мы, закрыв глаза, ничего не видим… А почему? Боимся! Мы всего боимся! А они, как спрут, нас постепенно обволакивают…
— Много ты ему задолжал? — неожиданно, нахмурившись, спросил Пашка Скобелев.
Майор молча допил кружку.
— Какое дело, кто кому должен. Я о другом. Я о мафии…
— А я о долгах, — спокойно заметил ему Скобелев.
41
Когда Глеб Сухомлинов не ночевал дома, вместо него приходил солдат: Маша боялась одна и, постелив солдату в передней, чувствовала себя спокойно.
В эти дни на заставе было невероятно тихо, и она даже побаивалась, как бы «не сглазить».