А тут командир роты Шестопал вдруг безапелляционно заявил:
— Что, дискотеку? Никаких дискотек…
В политотделе раскалился телефон: трезвонили девочки из медицинского.
— Будет дискотека?
Капитан Бабанский был в панике. Кто бы мог подумать, что из-за танцев разгорится такой сыр-бор: с одной стороны визгливо напирала «медуха», с другой — свои же, суворовцы, гурьбой лезли в политотдел. Почему? Если, мол, что не так, разберитесь по делу, а дискотека наша, кровная — не имеете права…
Но на все звонки в роту майор Серов простуженно, с каким-то каменным упорством отвечал: «нет»!
И все же Бабанский, может быть, в пику Серому, был на стороне суворовцев. На экстренной летучке у начальника политотдела полковника Игнатова стоял один вопрос: как быть? Ротный, майор Шестопал, был недоволен:
— Бросьте, товарищ капитан, свое мальчишество. Да вы только уступите им сегодня — они вам завтра на шею сядут. Вы этого хотите?
— А вы что, — горячился Бабанский, — хотите, чтобы завтра рота не вышла на физзарядку? Вам мало драк?
Шестопал устало провел по горлу ладонью — с меня, мол, довольно, сыт. И не только драками. Бабанскому-то что — скачет себе в политотделе, конек комсомольский! В кабинете легко демократию разводить. А вот стать бы тебе, Александр, командиром роты хоть на неделю, поглядел бы я, как бы ты запел. Лебедем… Но вслух майор только мрачно отрубил:
— Категорически против дискотеки. Наказание должно быть наказанием.
Игнатов молча и сосредоточенно переваривал мысли офицеров. Наконец он положил сухую ладонь на зеленое сукно стола.
— Пустое дело, Шестопал. Здесь и дураку ясно, к чему приведут ваши меры. Проводите дискотеку.
В субботу, когда многих одолевало безделье, у Глеба появлялось желание поработать или побыть одному, посидеть и поразмышлять. Иногда забившись в классе, у окна, чтобы видно было, что делается на училищном плацу, он просто читал. В последнее время Глеб пристрастился к чтению романов, и милая, простодушная библиотекарша подсовывала ему очередную книгу так, словно открывала только ей одной известную тайну.
На этот раз еще были долги по физике, и Глеб, взяв учебник и «Пармскую обитель», скрылся в классе, в одиноком, пустом классе, куда не долетала вечная суета суворовских будней. Здесь было хорошо, и душа мальчишки оттаивала. За учебник Глеб так и не сел — не хватило настроя, а вот роман читал с упоением, страницу за страницей. Была у Глеба еще старая привычка записывать возникающие мысли. Иногда они возбуждались книгой, но чаще всего той обстановкой, в которой он жил… Всякое записывал Глеб в обыкновенную ученическую тетрадь, но это были его собственные мысли, и майор Серов, как-то наткнувшись на нее в тумбочке и перелистав, удивленно посмотрел на Глеба.
— А ты, вице-сержант, того… психолог!
Сухомлинов смутился и, чтобы сбить майорское любопытство, заметил:
— Да нет, товарищ майор. Просто преподаватель по литературе говорил нам: если хочешь научиться мыслить, прежде всего записывай свои мысли… Чего там, товарищ майор, мысли-то глупые!
Серов лениво усмехнулся.
— Морочат вам головы преподаватели. Забивают чепухой. Читай устав. Для военного все лучшие мысли там.
Глеб так и не понял: всерьез ли это говорил курсовой… В какое-то время он даже перестал вести записи. А вот нахлынуло опять что-то, и мысли роились и почему-то лезли на бумагу, как только приходило уединение.
В «Пармской обители» было немало такого, что будило душу, наталкивало на размышления. Мысли, казалось, возникали сами по себе, порой даже в тот час, когда он стоял в строю. Однажды Глеб взял тетрадь и спокойным почерком написал: «Сильные чувства ведут к глубоким переживаниям и отношениям, а слабые — это лишь скольжение по поверхности, им под стать и сами отношения». Написал и сам удивился: вроде, очень складно и верно получилось.
И почему-то вдруг подумал о Димке. Прыгает, скачет… как воробей с куста на куст.
А Димка в эту минуту искал Глеба. Дискотека была в самом разгаре. Выступал училищный ансамбль, и Мишка Горлов не скупился на вдохновение, отчего имел необыкновенный успех. Карсавин, который успешно подвизался на поприще диск-жокея, сыпал в зал смешные и остренькие, подкрашенные сексуальностью, анекдоты. Зал ревел музыкой, топаньем суворовских ботинок и визгом ошалевших девиц. Свет поминутно гас. Красные, зеленые и синие огни светомузыки возбуждали танцующих до исступления. Наступал тот азарт, когда душа зверела и ничего в этой жизни было не нужно, кроме того, что было: изнутри все чувственное рвалось наружу, превращаясь в дикие движения и звериные вопли — именно это, и ничто иное, приносило истинное удовлетворение…