Повзрослевшие мальчишки лезли под душ с превеликим удовольствием. Тугие струи воды щекотно били по желтовато-белому, изнеженному за зиму телу, принося особые ощущения физического удовлетворения. Глеб и сам любил душ. Бывало, после акробатики, изрядно устав, охотно лез под горячую струю. Сразу чувствовал освобождение мышц, нарастающее блаженство…
И как здесь не вспомнить заставскую баню, куда водил его отец лет с пяти. Глеб любил мыться с солдатами. Совсем иной мир открывался мальчонке: запах терпкой медовой травы (специально собирали в предгорьях) быстро смешивался с парным воздухом, напаивая его лесным ароматом. Заставская баня застряла в памяти солдатской говорливостью и добротой: клали его на дубовую лавку и мяли податливое тело до тех пор, пока Глеб не вскрикивал:
— Не хочу больше, хватит!..
Тогда обливали прохладной водой, весело приговаривали:
— Закаляйся, братец, — солдатом будешь, не простым солдатом, пограничником!..
Когда Глеб приехал на каникулы, он с приятными воспоминаниями старых лет пошел в заставскую баню. Там было хорошо. Словно он никогда и не уезжал в суворовское! Знакомые солдаты по-дружески хлопали по плечу, рассказывали анекдоты, тащили курить. Недоумевали:
— Суворовец, а не курит! Что уж в суворовском так и не курят?
— Почему же, потихоньку. А я — нет. Спортсмен.
…Глеб Сухомлинов подозвал Димку Разина и попросил его потереть спину. Баня потихоньку пустела, и ребячий гомон перебрался в предбанник.
В звонкой тишине раздался писклявый голос:
— Опять горячую воду отключили!
Глеб снисходительно улыбнулся Димке.
— Ну что же, будем холодной!
Димка словно ждал случая остаться наедине с Глебом: мучило душевное состояние.
— Глеб, скажи, почему не взрослею? Что, задержки в гормонах?
Подошел Саня Вербицкий, дерзко засмеялся:
— Меньше, Димон, занимайся онанизмом…
— Да я… — заволновался Димка.
— Между прочим, прочти у Кона, — серьезно сказал Саня. — Суворовцу необходимо. Снимает сексуальное напряжение. Иначе скольких девчонок изнасиловали бы!
— Слушай его, словоблуда, — усмехнулся Глеб. — Пошли собираться, вроде горячую действительно отключили…
39
После завтрака сразу в машины. На лицах суровость и ожидание особого таинства… Рота ехала на стрельбище.
Давно ребята не были в лагерях. И потому даже соскучились. Увидели знакомую рощицу, а за ней дощатые домики. Весело, как галчата, загалдели, вызвав этим недовольство ротного. Майор Шестопал был до странности напряжен лицом, и потому, зная своего ротного, пацаны решили, что он мандражирует.
Майор был раздражен еще в училище, когда суворовцы рассаживались по машинам: придрался сначала к Тиграняну, затем не выпускал из своего поля зрения Саню Вербицкого — может быть, больше всего боялся за него: промажет!
Все знали, что Саня несосредоточен и мажет почем зря, к тому же он даже не пытался прикинуться, что старается. Что с него взять, одно слово, журналист!
Весельчак Вербицкий обезоруживал офицеров своим наивным простодушием: серьезно его не воспринимали, а тут майор Шестопал так на него ополчился, будто ротного собака укусила. Не успели машины остановиться, а суворовцы — выстроиться вдоль центральной лагерной дорожки, как он подкатил к Вербицкому.
— Вы что, суворовец Вербицкий, автомат в руках не держали?
Саня иронически улыбнулся.
— Держал, товарищ майор, да, видимо, не за ту ножку.
Майор обозлился.
— Вербицкий, мне надоели твои импровизации.
Саня глубоко вздохнул.
— А вы знаете, товарищ майор, главный закон жизни в СВУ?
— Какой еще закон? — насторожился Шестопал, поглядывая на приближающуюся генеральскую свиту.
— Простой закон, товарищ майор. Если волк захотел съесть козла, он его съест.
— Ты мне, козел, не дави на психику, — вспылил ротный. — Вот промахнись только. Тогда о журналистике забудь!
— Ну, что ж… Подадимся в общевойсковое.
Майор нахмурился и прошел вдоль строя. Что-то не понравилось ему и в Карсавине — он остановился, но смекнул кое-что и не придрался.
Все понимали, что Карсавин не смолчит и в карман за словом не полезет. Однажды подобное уже было — майор прихватил Серегу и заорал на него:
— Ты у меня без увольнений наплачешься!
Сузив острые цыганские глаза, Карсавин понятливо усмехнулся:
— Во-первых, я не скот, товарищ майор, чего вы так орете? А во-вторых, товарищ майор, у меня такое чувство, что вы собрались уходить из училища.