Полковник Юферов вялым взглядом окидывал суворовца.
— Ну, выбрал училище?
Между прочим, каждый написал рапорт о своем выборе. Эти листки лежали перед полковником. Но Юферов лишь мельком заглядывал в них. Иногда, держа в руке школьную страничку, холодновато замечал:
— Ишь куда залетел! Не пойдет. Силенок маловато. Пиши, ротный, в Новосибирское…
Полковник иронически слушал возражения.
— Все ясно, товарищ суворовец. Это дела не меняет. Кто следующий?..
Собственно, примерно так было всегда. Кто-то шел по выбору, не задумываясь над судьбой другого. Как правило, из суворовской элиты. А кто-то тащил лотерейный билет…
Сергей Карсавин был уверен в своем выборе — Военный институт.
Юферов лукаво улыбнулся.
— Московское общевойсковое. Солидное заведение.
Карсавин побледнел.
— Нет, — коротко сказал он. — Или Военный институт, или уйду на гражданку.
— Позвольте, Карсавин, — деликатно сказал Юферов. — Там же экзамены, зачем вам это? Мы посылаем вас в училище, где из орлят вырастают орлы. Вы же сын генерала! Между прочим, он выпускник этого училища. Вы же не против традиций?
— Нет, я не пойду в это училище, — багровея, сказал Карсавин, — и в другое не пойду. — И он быстро вышел из канцелярии роты.
За ним вдогонку шмыгнул вспотевший ротный.
— Карсавин…
Все словно ждали поступка Карсавина. Суворовцы вдруг взбунтовались.
— Нет, — коротко и надменно отвечали многие суворовцы второго взвода. — Я написал рапорт. Иначе ухожу на гражданку.
Юферов, не сдерживаясь, пылил:
— На тебя затрачены средства!
— Я не принимал присягу.
— Но ведь есть еще долг перед училищем…
Увещевания полковника не помогли. Такой неожиданной сплоченности он не ожидал, да, видимо, и сам стал понимать, что перегнул палку: смягчив голос, юлил и уговаривал. Но пацаны стояли на своем: право на выбор. Дальше вести собеседование не было смысла. Недовольный Юферов выругал командира роты за плохую дисциплину. Майор Шестопал виновато, как мальчишка, вытянулся перед начальством, зная, что перечить полковнику бесполезно — Юферов не выносил и не прощал этого.
Карсавина вызывали к генералу. Серега пропал — никто не мог найти его. А Карсавин тем временем был в каптерке. Стасик Тигранян, ротный каптерщик, тянулся к Сереге: дружба выгодная, да и Карсавин хорошо ею пользовался.
Здесь их и засек прапорщик Соловьев.
— Вас ищут, вице-сержант Карсавин.
Карсавин не был командиром отделения, но ему недавно присвоили вице-сержанта.
Как прогибался Соловей — птица нелетная перед элитными молодцами, не секрет ни для кого, но тут прапорщик был в ином настроении: когда элита попадала в немилость, прапорщик наглел, забывая вчерашнее подобострастие.
— Я замечаю, Карсавин, что вы здесь, в каптерке, занимаетесь онанизмом.
Карсавин густо покраснел. В глаза хлынула злость.
— Занимаюсь. Вам-то что, завидно?
— Как вы разговариваете, суворовец Карсавин! — повысил голос прапорщик. — Объявляю один наряд вне очереди.
— Есть два наряда вне очереди, — задиристо выпалил Серега, прожигая глазами прапорщика: гнида, ты у меня еще поплачешь!
— Вы, товарищ вице-сержант Карсавин, состоите из одних недостатков.
— Зато вы, товарищ прапорщик, из одних достоинств.
Между тем роту собрали в читальном зале главного корпуса. На этот раз полковника Юферова не было. Вместо него пришел генерал. Он-то и сказал о том, что многие суворовцы, написав рапорта, замахнулись не по силенкам. Всем подавай престижные училища. А кто же будет в тех, где выковывается армейская косточка?
Генерал торопился на какое-то совещание и потому не рассусоливал: рапорт — это лишь информация о желании суворовца. Отбор же — строго по баллам. Высокий рейтинг — твой удел, низкий — твоя забота!
Попытка выгородить Юферова вызвала неудовольствие суворовцев, и генерал, хитрый парень, переменив тон, вывернулся: он же хотел, как лучше…
На следующий день собеседование продолжили, но уже в присутствии генерала. Карсавин получил свой Военный институт. Потом выяснилось, что в престижные училища вкраплены «пристяжные» — это те, кто сверх разнарядки, о них, видимо, и пекся полковник Юферов.
41
Весна брала свое, не спрашивая разрешения. Кругом зеленело и пахло таким настоем сирени, что кружилась голова. Даже ночью воздух не остывал, напоенный теплом и благоуханием цветов.