— Но поставь же кого-нибудь! Что тебе, жалко?
— Не могу. Потому и жалко.
«Отпахав» наряд, Димка как-то прилег на койку к Глебу. Лежал с краю молча. Глеб обнял его рукой. Видимо, это нужно было понимать, как мировую.
— И все же ты «поц», — не выдержал Димка.
Глеб, улыбаясь в душе, промолчал.
На третьем курсе на полигоне водили бронетранспортеры. Сухомлинов в технике разбирался с детства. Он легко, даже изящно управлял машиной. Разину, как всегда, не везло — обязательно что-нибудь у него не так.
Однажды солдат-водитель, вылезая из бронетранспортера, зло сказал:
— Я ему втолковываю… а он все равно жмет не на те рычаги. Хоть гаечным ключом по башке!
Димке грозила двойка по вождению. Он ходил за Глебом, умоляя его что-нибудь придумать.
Тяжело вздохнув, Глеб, понимая, что тот не отвяжется, все же «смухлевал» — проехал за Разина, заработав ему четверку. Потом признался:
— Очень боялся, что поставят пятерку. Подполковник не поверит…
Но Разин сиял:
— Хорошо иметь много приятелей, но лучше — одного настоящего друга!
Сухомлинов усмехнулся:
— В последний раз… Так и знай, Димон. Дошло?
До Димки, конечно, не дошло. Он во всех красках расписывал Маше, как они надули на вождении. Разин оставался мальчишкой — милым, опрятным «ботаником». Таких в обычных школах любят, а в военных училищах к ним относятся иронически.
Димка задирист, но постоять за себя не способен. Как-то озоровали в классе, и кто-то из курсантов случайно задел его книги: они со стола посыпались на пол. Димка коршуном налетел на курсанта:
— Поднимай, иначе получишь!
И сам получил великолепный синяк под глазом. Это, конечно, скрыли… мол, без офицеров разберемся.
Но с этих пор Димка стал приставать к Глебу:
— Я хочу заниматься боксом. Сделай так, чтобы нас отпускали в секцию.
Отпускали. И они ходили. И Димка Разин даже преуспел: ловко зацепил по физиономии Глеба. У того аж искры из глаз!
Димка торжествовал:
— А ты чего раскрылся?
Теперь Разин считал себя боксером, и летом, когда между вторым и третьим курсом они поехали с Глебом в отпуск в Сочи, он вел себя весьма смело. Тем более, было перед кем красоваться — с ними была Маша.
На танцах на Ривьере Димка вел себя особенно вызывающе и, естественно, задрался. Курсантов-пограничников, правда, было там немало, и это в какой-то мере дополнительно настраивало Разина воинственно. Завязалась драка. Не то с местными, не то с приезжими, но Сухомлинову пришлось, защищая Димку, кому-то расквасить «мордашку».
Потом Димка оправдывался. Мол, я защищал Машу. Один «поц» хотел силой заставить ее танцевать.
— Больше с тобою никуда не поеду, — разозлился Глеб.
— А курсантское братство?!
— Вот с курсантским братством ты и поедешь.
Димка искал защиты у Маши. Та выжидательно молчала, что сильно обидело Разина.
Были последние дни перед отъездом. На Ривьеру они больше уже не ходили… Вечерами лениво гуляли по набережной…
И все же Димка Разин нравился командиру дивизиона. Тот считал, что у него великолепная аналитическая голова.
Действительно, Разин здорово «шарил» в пограничной тактике. Однажды в институт приехал заместитель командующего пограничными войсками.
Генерал задал несколько вопросов Разину. Тот отвечал с достоинством и даже вступил в спор с начальством. Генерал удивленно вскинул брови от такого нахальства.
— На каком тесте ты замешан? — засмеялся генерал.
— На суворовском. Я ведь кадет, товарищ генерал.
— Вот как, — улыбнулся замкомандующего. — Конечно, после выпуска послужишь на границе… А вообще-то твоя дорога в Академию пограничных войск. Я чувствую в тебе, курсант, хорошего штабиста… К сожалению, для нас это кадровая проблема!
Генерал уехал, командир дивизиона объявил Разину благодарность, а ребята насмешливо прозвали Разина «штабистом», что его стало обижать. Уж лучше бы генерал не приезжал!
На стажировке Разин и Сухомлинов были на высокогорных заставах в Киргизии. В отряде какое-то время жили в семье одного старшего офицера.
— А вы запаслись коньяком, — как-то серьезно заметил тот. — Ведь там давление низкое. А коньяк — лучшее лекарство от головных болей.
Но Димке было не до коньяка: в него «влопалась» девятиклассница, дочка офицера. Она вместе с ним вертелась перед зеркалом, щеголяла в его форме и однажды заявила отцу, что выйдет замуж за московского курсанта.
Это, видимо, и повлияло — их быстренько отправили в горы.