— Просто вдоль берега? — усомнился Ник.
— Ага. Просто. Вдоль берега в сторону солнца. Мы сейчас тебе навстречу пойдем. Если что — звони. Отбой!
— Теперь ясно, куда нам, — Захар спрятал мобилу. — Пошли скорей, найдем этого гаврика, а то у меня от него небось волосы уже поседели.
— На ногах? — улыбнулась Яна, закрыла книжку и поднялась.
Захар озадаченно молчал. До этого Яна ни разу не шутила.
— Волосы на ногах украшают мужчину, — выдал он наконец.
— Ага, особенно седые.
Удивительное дело. Иногда день так паршиво начинается: хоть три жабы подряд скушай с утра, хоть дикобраза вместо кнопки сам себе подложи — все равно дальше будет хуже. То ли жабы в животе заквакают, то ли родственники запишут на чемпионат по гонкам верхом на дикобразах. А бывает, что утром слопаешь жабу, а днем все проходит. Как с белых яблонь дым. И бегаешь счастливый, как будто только что из сада дымящихся яблонь.
В этот день Захару пришлось многое пережить. И дикобразы сами под бочок ползли, и жабы хором каркали. Но теперь день засверкал, засветился, словно золотая капля смолы, поймавшая солнце. И захотелось ему стать мошкой, шагнуть в золотое тягучее счастье — и остаться там, раскинув крылышки, навсегда. Чтобы потом болтаться на чьей-нибудь нежной шее, внутри янтарной капельки, с дурацкой счастливой улыбкой.
Вот говорят: ноги вынесли, ноги вынесли. Аньку ноги, напротив, не вынесли. То есть долго выносили, как боевые кони из огня, а потом захромали и уронили. Только правая взбрыкнула в воздухе отчаянно — и все.
Аллочка непременно сказала бы: «Оба-на, как фанера над Парижем!» Да мало ли каких изящных оборотов можно тут сказать: как пингвин над полюсом или как Бетмэн над Пентагоном. Одним словом — ах, шарман, шарман!
Грохнулась она плашмя, с размаху, так, что перехватило дыхание. Полежала немножко на земле, закашлялась, села, отчаянно обхватила себя за грязные коленки и заплакала. Хочется же иногда и поплакать.
Кап-кап… лю-бит… кап-кап… лю-бит…
Потом просто сидела, всхлипывая, потом слезы высохли, а сердце вроде как остановилось навеки. «Фотоаппарат, — подумалось тихо, без эмоций, — чадо проверить фотоаппарат».
Она расстегнула чехол, нажала кнопку. Чудо техники проснулось с нежным жужжанием, помигало лампочками. С объективом ничего страшного не случилось упала-то она на живот, и рюкзачок просто крепко треснул ее по спине. Если бы он улетел на камни, вышло бы хуже. А так просто синяк на позвоночнике, пустяки. Она машинально включила просмотр кадров и долго смотрела на самые первые: силуэт Лева на мостках, Лев в саду у Захара, мокрый Лев, улыбаясь, стаскивает кроссовку. Потом все выключила и спрягала обратно.
Если честно, то не так уж часто Анька мечтала. Конечно, ей хотелось, чтобы в нее кто-нибудь смертельно влюбился (желательно старшеклассник), чтобы родители подарили сразу кавказскую овчарку, ирландского волкодава и бультерьера (или хотя бы разрешили взять бездомного котенка), чтобы домашка по математике-физике решалась сама, чтобы папа совсем не пил водку, чтобы ей купили ноутбук, чтобы поехать через всю Африку с фотоаппаратом… А еще она мечтала о Леве. И совсем немножко (еще до Лева) — о незнакомом вампире, пусть не таком красавце, как в «сумерках», но тоже загадочном и прекрасном.
Хотя о чем с ним говорить, с вампиром-то? О группах крови? О том, сладко ли ему спится в черном гробу? Лев был такой же загадкой, как и вампир. Его невозможно было понять, совсем не ясно было, о чем с ним разговаривать. Только смотреть и слушать можно было, только смотреть и слушать.
А вот в соседе, к примеру, вовсе не было ничего загадочного. С ним легко болталось о фильмах, о кавказских овчарках, о бутербродах, о родителях, которые никогда их, собственных детей, не поймут, и об учителях, которых никогда не понять им.
А с Левом говорить ни о чем таком нельзя, он невозможный, и воздух рядом с ним раскален, и хочется одновременно сбежать — и навеки застыть рядом.
Анька уже встала, уже тихонько шагала по тропке, а внутри рушились горящие обломки и с грохотом сталкивались угрюмые ледники. Огонь и лед сходились в ее душе. Огонь назывался — ревность. Страшный, черный огонь. «Да как он мог! — ревело пламя. — Ты ж подарила ему мечту! Мечту! Как он мог после этого выбрать не тебя, променять тебя на такую дуру! Да лучше бы он с космическим дятлом целовался! Забудь его, брось его, — шипели багровые искры, — плюнь на него! Выкинь его из своей жизни навсегда! Забудь о любви! Стань Снежной королевой, куском льда, морозной острой иглой. Он еще обо всем пожалеет…»