— Видишь эту широкую тропу?
— Тропу?! Хммм… вижу.
Аллочка еще томилась, но уже смутно прозревала.
— Пойдешь по ней. Впереди будут камни. Потом — болото. Там мостик, сними туфельки и перейди. А кто сказал, что будет легко? Потом все время по тропе вниз. Остерегайся бурелома. Поскользнешься — езжай на попе, я благословляю. Потом второе болотце, там можно на четвереньках. Встретишь комара — убей его! Прямо голыми руками, ты сможешь, я в тебя верю. И бегом-бегом до лодки. Ползком, кувырком, волоча сломанную ножку. Там уже Захар тебя обнимет. Беги рысью, сол-ныш-ко!
И вот тут, негодяй, он ее и поцеловал.
В макушку.
Каков подлец, а?
Анька потрогала руками золотой столб света. Ладони розовато засветились, словно у привидения. Она стояла на тонком железном мостике. Внизу была шахта, залитая водой. Черная, густая, мазутная. На поверхности плавали сбитые ветром листья. Ствол шахты уходил и вниз, и вверх — стоило задрать голову, как там, метрах в семи, в дыре шелестели березы. Небо казалось не синим, а сияющим, белым, серебряным. Анька вновь наклонилась к колодцу и прошептала в него:
Это тоже была песня Лева. Песня, которую она всегда слушала с закрытыми глазами. Ей казалось, что с первых же строчек она входит внутрь музыки. И это уже не музыка, а красная сумеречная пустыня. И она бредет между горячих красных дюн, смотрит на вершины барханов, черпает песок руками, а ветер сдувает пыль с древней дороги, обнажая черепа и костяки коней. Тысячу лет назад умерли эти кони, но до сих пор мчатся в песчаной буре, распустив красные гривы, закручивая впереди ревущие смерчи.
И заброшенный город открывался ей в красном мареве: белые дома, квадратные маленькие окна, красные колонны — странный город, призрачный город, — а посредине города бил родник. Звенела из-под земли серебряная вода. И сидел на песке человек, странник, воин, потерявший коня, спрятавший лицо в ладонях. И всегда ей в этом месте страшно хотелось пить, так, что горели губы. Она черпала воду ладошками — и протягивала страннику.
Все-таки нельзя на Аллочку злиться. Она ни в чем не виновата, если вдуматься. В мире никто ни в чем не виноват.
— Зачем мне теперь жить? — спросила Анька.
— Чтобы просто жить, — ответила красная пустыня. — Смеяться, ходить в школу, фотографировать, слушать музыку, гладить собаку. Зачем облако отражается в луже? Зачем яблоко сладкое? Зачем луна над лесом? Зачем он поет такие песни?
— Я не смогу жить без него… Лучше умру!
— Умрешь, умрешь, — зашелестели пески, — ты все равно умрешь когда-нибудь. Но кто вместо тебя съест яблоко, кто поймает ветер, кто увидит луну, кто будет слушать его голос? Ты умрешь — и все это тоже умрет, рассыплется красным песком.
— Но мне больно!
— Потому что внутри тебя стало пусто. Пусто, темно и холодно. А где пустота — там смерть… Тебе больно, потому что ты играла с ним, как с куклой. А он — живой, настоящий. Разбей куклу. Отпусти его. Пусть делает что хочет и любит кого хочет, пусть сочиняет что хочет. Главное, что он есть, что он жив, что ты всегда можешь услышать его голос. Чего же тебе еще?
Анька снова окунула ладони в золотой свет
— Господи, — прошептала она, — не надо его возвращать. Пусть он живет без меня. Пусть ему будет хорошо. Пусть сам выбирает.
Мостик тихонько зазвенел под ногой.
Пожалуй, пора возвращаться. Захар, наверное, волнуется. Это ведь он звонил, а она не ответила. Захар тоже ни в чем не виноват.
Надо вернуться.
— Аня! Ты где? Отзовись!
Кто-то звал ее снаружи. Голос звучал издалека, но ясно. Она сообразила, что человек кричит наверху, над шахтой. Наверно, именно там проходила тропа.
— Аня! Эй!
— Я здесь! — машинально откликнулась она.
Ее услышали. Кто-то подошел к верхнему отверстию шахты, свесился вниз, через перила. Она увидела черный силуэт.
— Ты что там, в пещере? Я к тебе сейчас спущусь, не уходи!
Это был Лев. Анька шагнула с освещенного места в тень, ближе к началу мостика. Силуэт исчез. После светового колодца мрак казался особенно густым, чернильным. Она постояла, прислушиваясь. Вроде тихо. Перебежала мостик, гулко лязгнувший под ногами, и пошла, держась одной рукой за стенку (так было удобней), к яркому полукругу дальнего выхода.