Лев заглянул в окошко фотоаппарата. На зеленом смазанном фоне мышь улыбалась, как дантист, посетивший кладбище вставных челюстей. Крылья, освещенные солнцем, тоже попали в кадр. Видны были кровеносные сосуды и тонкие лучевые косточки.
— А ты, оказывается, мышей любишь?
— Скорее, хорошие фотографии люблю, — честно покачала головой Анька, — а мышей просто уважаю. На расстоянии. Но могу и в руки взять, если привыкну.
— Я думал, все девчонки боятся мышей.
— Угу. И топят их вместе с сапогами. И все в глубине души садистки.
Анька чувствовала себя странно. Словно на время потеряла память, а теперь опять нашла, но уже отстраненную, немножко чужую. С таким чувством она часто разглядывала старые фотографии. Вот ты стоишь, сидишь, бежишь, обнимаешься с друзьями, танцуешь, показываешь язык, читаешь книжку, валяешься в одуванчиках. Вот в голове мелькает припев песни, которая крутилась в наушниках, апельсиновая долька луны, миндальный вкус шоколадки, запах наваристой ухи с костра, мягкий собачий бок. Но куда ушло то, что заставляло тебя смеяться или хмуриться? Почему мгновение осталось, а целый год до него — пропал? Только лица на фотографиях не изменились, причем некоторые можешь вспомнить, а некоторые — уже нет. Только смех остался, только грусть, песня, раскрытая книга, закат над озером, корзина малины, разлетевшийся одуванчик.
Лев вывел ее на тропу и зашагал к лестнице. Оба помалкивали. Анька — оттого, что пережила сегодня слишком много. Изумление, боль, страх, опустошенность, дикий ужас, любопытство, азарт… После такой эмоциональной встряски эпизод с Аллочкой казался комариным укусом. Кто-то кого-то любит. Подумаешь, мировая трагедия.
«А как же бег по лесу? — напомнила она сама себе. — Как же стихи, которые ты шептала в мазутную воду? Как же красная пустыня?»
Все осталось внутри. Только потеряло остроту, стало казаться игрой, детской обидчивой разборкой на уровне «кто кого по голове совочком стукнул». Спроси: сколько времени прошло с тех пор? Анька ответила бы: год, десять лет, сто лет…
— Кстати, я сам садист! Я блондинку нашу отправил обратно одну-одинешеньку, — подкинул невинную тему для разговора коварный Лев.
— Да ну?
— Ну да!
Она покосилась на него, пытаясь понять. Логика тут не работала, логику следовало отключить. Умом она не понимала Лева ни капельки. Вот почему он отправил Аллу одну на берег?
— И почему ты отправил ее обратно?
— Потому что ты убежала.
— Хорош дразниться! Если поссорились — помиритесь, с кем не бывает.
— Помиримся? — удивился Лев. — Зачем мириться? Мы и не ссорились особо. Просто я парень добрый, если мне на шею сесть — потерплю. Но вот если эту шею еще и пилить начать, долго не выдержу. Надеюсь, я эту Никову роковую страсть в последний раз вижу. Разве только на концерте пересечемся: привет — пока. И разбежались. Пусть сам Ник отдувается. Куда он смотрел, креведко близорукое? О вкусах не спорят, не вопрос, но пусть будут друзья отдельно, а подруги друзей — отдельно.
— Погоди… Ты хочешь сказать, что Алла — девушка Ника?
— Ну не моя же!
Таинственное шестое чувство давненько уже скреблось внутри… Подсказывало, шептало, намекало…
А чем голову ломать, лучше спросить напрямую! «Стыдно!» — полыхнуло в душе. «Плевать!» — отрубила новая Анька. Слишком много она сегодня плакала, смеялась, падала, боялась и прощала. Неужели смутится от одного вопроса?
— Лев! — позвала она.
Красиво звучало — Лев. Нравилось. Звериное имя, с хищным золотым проблеском, с красноватыми искорками внутри. А в то же время — легкое, как котенок в клубках шерсти.
— Ты Аллу любишь или нет?
— Я? Люблю? — Тот поскользнулся на ступеньке и чуть было не продолжил путешествие на пятой точке.
— Ты ответь, — она остановилась.
Он тоже замер на несколько ступенек ниже, глаза в глаза. В черных, изумленно расширенных зрачках отражалось круглое небо, скалы и она, Анька.
— Я, конечно, по жизни блондин, — с достоинством отчеканил Лев, — но блондин — это далеко не блондинка. И голова мне дана не только для того, чтобы накручивать на ней локоны. Ты как себе это представляешь? С какого этажа я должен пасть, чтоб возлюбить эту романтическую фурию?
— Ты ее не любишь… ты ее не любишь…
Фантастический этот факт никак не укладывался в голове. Выпирал. Требовал объяснений. Лишал покоя и сна.
— Но она сказала, что любишь!
— Ну, раз она сказала, значит, люблю. Стопудово. У меня можно уже не спрашивать. Конечно, Аллочка лучше знает, кого я люблю, а кого нет.