— Ничего себе! — Анька бегала вдоль завала, выискивая удачный ракурс. — Тут что, табун снежных людей резвился?
— Не табун, а косяк, — поправила Аллочка,
— Угу, — обрадовался Лев, — только не снежных людей, а бобров. Эго ведь бобры деревья валят? Косяк бешеных бобров. Иду как-то по осени — смотрю, бобры косяками в теплые края потянулись… и крякают с высоты так жалобно.
— Шквал тут был, с Ладоги прилетел, — просто пояснил Захар, не включаясь в соревнование по остроумию, — бывает.
— Суровые места, — уважительно оценил Лев, осторожно пробираясь по стволу, — собаки Баскервилей только не хватает. Чтоб зловеще выла.
— Так орхидеи еще не зацвели, — улыбнулась Анька, которая тоже любила Шерлока Холмса.
— Вы вааще о чем? — Аллочка не терпела, когда кто-то перетягивал на себя внимание.
— Забей! — великодушно разрешила ей Анька. — Мы о высокой литературе, тебе не понять. Комиксы про Холмса еще не нарисовали, а книжку ты вряд ли читала.
Раньше она никогда не стала бы обрывать ту на ровном месте, но раздражение, которое копилось внутри, искало выхода. И уж если задираться, то, конечно, с достойным противником. Аллочка привыкла выступать, вот пусть и почувствует, каково это, на собственной шкуре.
Блондинка онемела от такой наглости, ступила мимо ствола — и ветка, за которую она держалась, подломилась с сухим треском. Лев успел подхватить девчонку за лямку рюкзачка.
— Осторожней!
— Ненавижу лес! — рассвирепела Аллочка. — Ненавижу сучья, деревья, камни, шишки, болота, сапоги… все ненавижу!!!
— Зато комары местные тебя с ходу полюбили. А ты их давишь, как садистка. Может, они тебе в ухо жужжат: почувствуй, как говорится, нашу любовь! — Анька снова не смогла удержаться от подколки. Хоть и понимала, что блондинку лучше не злить.
— Ты че тут, самая умная… — начала ответную атаку Аллочка, но впереди раздался могучий треск. Там, где кончался бурелом, густо росли молодые, однако высокие елочки, высохшие снизу почти до макушек, в рыжей болезненной хвое, с длинными бородами серых мохнатых лишайников. В одном месте вершины елок энергично раскачивались. Потом одна из них повалилась.
— Ничего себе! — присвистнул Лев. — Захар-то, по ходу, дерево уронил.
— Голыми руками! — восхитилась Анька. — Во дает!
— Может наконец он костер разожжет? — измученная Аллочка подлезла под ствол, уже не заботясь о кремовых брючках. — Может, ему дрова нужны?
Лев оглянулся на необъятную груду сухих стволов, через которую они только что перебрались.
— Знаешь, солнце, дров тут и без него хватает.
Аллочка встрепенулась. Солнце! Он назвал ее «солнце»! А жизнь-то начала налаживаться. Она, как могла, отряхнула колени, вытерла потное лицо платочком и даже быстренько мазнула блеском по губам. Благо он всегда был под рукой, в боковом карманчике. Комплимент — это хорошо, это вери гуд! Сначала — солнце, потом — котенок, а потом… в воображении немедля возник разноцветный мигающий танцпол, завистливые шепотки девчонок, каменные лица бывших поклонников… Вот только эта вредная Анька, папарацци фигова! Что-то больно много стала вякать. Шла бы лесом вместе с дылдой Яночкой, не путалась бы под ногами у взрослых людей.
Захар еще потрещал в отдалении, а минут через пять неожиданно вынырнул из подлеска:
— Ну ты крут! — одобрил Лев. — Целую сосну заломал. Прям Николай Валуев на утренней пробежке. Может, ты и банки с тушенкой зубами вскрываешь?
— Угу, а потом поедаю вместе с банками, — хмыкнул Зaxap. — Сосну я по-любому заломать не мог. Кругом одни елки.
— А… Ну, Дед Мороз их разберет, похожи очень, колючие все.
И тут зазвенел телефон у Захара.
Глава 4
Самый главный вопрос
Стрелец любит говорить правду, правду и только правду. Если правду высказать невозможно, Стрелец предпочитает помалкивать. А еще Стрельцы уверены, что все остальные тоже предпочитают говорить правду, правду и только правду.
Яна спустилась к лодке быстро и без приключений. На берегу было солнечно и наконец-то прохладно. Ладога дышала, волны по-хозяйски шуровали в прибрежных камышах. Гудели шмели на клеверной полянке, пахло грибами.
— Ник! — позвала Яна.
Тишина.
Она подошла к лодке, заглянула внутрь.
Никого.