Итачи угрюмо покачал головой и сунул руки в карманы брюк. Немного подумав, он ответил:
— Нет, Шисуи, я надеялся, что ты пробудешь со мной чуть дольше.
— Ой, да брось, Итачи! Ты так говоришь, как будто бы после моей смерти ты будешь тосковать. Ты никогда особо не питал ко мне чувств. Никогда особо не рвался со мной общаться. Признай, ты всегда любил своего родного брата больше. Всегда таскал его в зубах, как щенка. Любил его, в отличие от меня, — Шисуи плюнул. — Этот обалдуй ещё обижался на тебя и утверждал, что я, мол, тебе дороже. По-моему, он даже не представлял, насколько сильно ты привязан к нему…
Итачи печально прикрыл глаза.
— Я не общался с тобой, потому что ты…
— … был напоминанием Рин и Обито? — договорил за него брюнет. — Напоминал тебе об их смерти? О том, что они существовали? Как ни крути, но я их сын…
Итачи мотнул головой.
— Не только из-за этого. Я всегда знал, что ты умрёшь. Рано или поздно. И ты был единственным, кто понимал меня с полуслова и чью потерю я бы не смог пережить без лишних эмоций. Чем дальше ты от меня был, тем легче мне было принять твою скорую гибель.
Шисуи усмехнулся и вызывающе рявкнул:
— И поэтому ты держал меня от себя подальше?
— Прости.
— Поздно извиняться, Итачи! — Шисуи напрягся. — Уже слишком поздно… Но, знаешь, — продолжил он, — я никогда не был в обиде на тебя за это. Я всегда старался понять тебя и поддержать. На протяжении всей своей жизни я приглядывал за тобой, следил, что бы у тебя всё ладилось в жизни и получалось… и всё было в порядке, пока не появилась она! — и Шисуи несильно стукнул дулом пистолета по виску девушки. Сакура вздрогнула и зажмурилась.
Итачи, казалось, не было дела. Он не дрогнул, не скривился, не выкрикнул на эмоциях всякую глупость, не унизился перед родственником. Он продолжал горделиво смотреть на Шисуи и подавлять в себе желание сорваться с места, чтобы спасти Сакуру.
— Ты не ответил на мой вопрос, — с неким осуждением, нарочито медленно проговорил Итачи.
— Это не так важно…
— Ты приехал к нам на День Благодарения, потому что думал, что больше мы не увидимся? Я прав, не так ли?
Шисуи болезненно нахмурился.
— Шисуи, я прав? — наставил на своём наследник Учих.
— Да, — нехотя признался он. Его рука затряслась, а затем крепче стиснула пистолет. Брюнет перевёл взгляд на испуганное, заплаканное лицо дурнушки, которая дрожала как осиновый лист.
— Но надоумили тебя на этот шаг твои соратники. У моего отца в окружении были люди, которые оставались в тени и которых новый порядок мало чем устраивал. Я, Саске, моё поколение и политика, которую я ввёл, в целом были у них как кость в горле. Но, не имея сильной поддержки в кругах нового поколения, эти люди не добились бы свержения качественно новой власти. И тогда они решили сыграть на болезни Связного. Пичкали тебя наркотиками и всякими препаратами, которые в конечном итоге сделали из тебя сначала овоща, а потом — безумца. А безумцами легко управлять…
— Я, когда её встретил на пороге дома… обомлел, — как будто бы совсем не услышав Итачи, заговорил Шисуи. Он, не отводя взгляда, смотрел на Сакуру. — Такая хрупкая, беспомощная… и наивная. Ей-богу, божий одуванчик. Тогда я задался вопросом: где вы умудрились найти её и почему она всё ещё жива? — Шисуи смотрел на девушку так, словно бы Сакура была не огранённым алмазом, первой и единственной в своём роде. С тем же в его глазах читалась скорбь. Словно бы брюнет прощался с Харуно. — После двухлетней разлуки я увидел вас совершенно не похожими на тех, кого я помнил. Твой импульсивный братец, который убивал людей ради удовольствия, игрался людьми, как игрушками, вдруг приобрёл черты нормального, уравновешенного человека.
Услышав такое заявление, у Харуно перехватило дыхание. Девушка не верила собственным ушам. Она отказывалась это понимать и уж тем более — уложить в своей голове. Убивал людей себе в удовольствие? Разве Саске был способен на такое?
«Этого не может быть», — повторяла про себя Сакура снова и снова, словно боялась забыть того, кого любила всем своим сердцем. Кстати говоря, она всё ещё не верила в смерть своего любимого, а когда краем глаза замечала обездвиженное тело за колонной, то её сердце разрывалось на куски.
— А ты? А ты, Итачи? Что произошло с тобой? — не останавливаясь, продолжал Шисуи, пожирая глазами теперь своего брата. — Где тот неуловимый бессердечный убийца? Куда пропало былое равнодушие к жизням людей? Ты стал тенью того величия, которым некогда был! А всё почему?! — родственник негодовал и злился. — Из-за неё! Как я мог молча смотреть на то, во что она превращает вас!
— Разрастающаяся опухоль, развитию и увеличению которой посодействовали твои хвалёные приспешники из кругов отца, давит на отдельные участки головного мозга, что ведёт за собой некоторые симптомы, — монотонно говорил Итачи, совсем не моргая и как будто бы не слушая брата. — Чаще всего это ведёт за собой неврологические последствия, и ты этому не исключение. У всех людей нарушается координация, способность мыслить и принимать решения; нарушается слуховой и разговорный аппарат, но только не у тебя… — Итачи печально усмехнулся. — Ты остался превосходным снайпером, убийцей и гениальным человеком, но, увы, пострадала твоя сущность. Это что-то вроде раздвоения личности, но намного сильнее. Одна личность вытесняет другую. И ты чувствуешь это внутри себя, не так ли? Противоречия разрывают тебя. То, что казалось незначительным, стало змеёй в твоей голове, которая кусалась и отравляла твой ослабленный рассудок. И людям моего отца, о которых, впрочем, он догадывался, я так полагаю, необходимо было лишь дать твоим спутанным мыслям новое направление.
Шисуи молчал, не в силах возразить. Отчего-то слова двоюродного брата ранили его сильнее, чем нож.
— Узнав о диагнозе и приближении своей смерти, ты отправился навестить в последний раз меня и Саске. Но ведь процесс был уже запущен, и ты не отдавал отчёт своим действиям. Я заметил это в ту самую минуту, когда увидел твои глаза, полные безумия. Ты всегда был человеком рассудительным и спокойным, но прежнего умиротворения и гармонии с самим собой я не увидел, — Итачи перевёл дыхание, прикрыл уставшие глаза. — Эти люди, предатели, перешли в наступление. Они надеялись сыграть на твоей болезни и старательно внушали тебе определённые мысли, при том не забывая пичкать тебя наркотой. И когда ты увидел Сакуру, а затем и нас с Саске, то в твоей голове что-то щёлкнуло, — Итачи помедлил. — Я, как никто другой, знаю, как сильно ты боишься смерти, как сильно боишься не увидеть меня или Саске, уезжая в очередное путешествие. Как сильно ты привязался к Сакуре. И, наверное, именно эти чувства в совокупности не дали внушению окончательно поработить твою личность. А потому ты спас меня, увёз к Нагато, за город, а Саске с Сакурой дал фору.
— Вы изменились, и изменились не в лучшую сторону! Доверяете всем, ведётесь на всякие провокации и жертвуете собой ради других. Не я потерял свою личность, а вы! Скажи, что я не прав! — с вызовом прервал двоюродного брата Шисуи.
— Ты прав, — признался Итачи, и Сакура невольно дёрнулась, устремив красные от слёз глаза на печального брюнета. Последний с некоторым сожалением рассматривал свои руки. — Конечно, ты прав… И те, кем мы стали, это заслуга исключительно Сакуры и никого другого. Но разве эти изменения плохи? — наследник снова поднял голову и поверх взглянул на Шисуи. — Разве плохо, что Саске перестал приносить одни проблемы, а я наконец почувствовал хоть что-то, помимо равнодушия и скуки? Разве плохо, что она научила нас любить и быть любимыми?
— Плохо, — сказал, как отрезал. — Вы должны были играть свои роли, как это делали все Учихи. Моя роль заключалась в том, что бы смиренно доживать свои дни в одиночестве и страхе. Роль твоего прадеда — заключить мир, а роли деда и отца — поддерживать этот мир, идя на уступки и жертвы. Роль моих родителей — погибнуть за тебя и своей кровью сделать из маленького мальчика настоящего наследника Учиховского трона. Мы все играем свои роли, и Сакуры не должно было существовать в ваших жизнях.