Конан тащила свой крест на плечах также спокойно, как и Хината, с которой Саске лёг в постель только единожды, да и то только ради зачатия Химавари. А что ещё оставалось этой женщине? Выходя за Итачи замуж, Хаюми прекрасно понимала, что ей не суждено стать его женой по-настоящему. Этим она создаст только видимость цельной и счастливой семьи. Построит театр и поставит тысячи пьес. Ради того, кого Конан любит всем своим безжалостным сердцем бывшей убийцы.
Едва ли Итачи когда-нибудь осознает, как на самом деле несчастлива его жена. А если и осознает, то навряд ли шевельнет хоть пальцем, чтобы исправить положение дел. У него ведь нет больше сердца. Нет больше ничего даже похожего на этот орган…
— Сакура, — разрезал тишину Итачи, подняв голову. — Ты не думай… мы с братцем не забыли про тебя. Сакура, ты прости нас за то, что мы с Саске на твои похороны не пришли. Прости за то, что ни гроша не выделили при нашем-то богатстве. Прости, что не навещали тебя все эти десять лет. Прости, что сделали вид, будто тебя никогда не существовало, — на глазах Итачи навернулись предательские слёзы. — Прости за то, что убили твоего брата. Прости за то, что упустили тебя тогда. Прости за то, что не доглядели. Прости за то, что не смогли спасти… Прости, что опоздали. Прости нас за то, что позволили всему случиться. Прости нас за нашу опрометчивость и гордыню. Прости нас за то, что мы так сильно любили тебя! — он со свистом вдохнул в себя холодный воздух. — Сакура, прости меня за то, что я оставил там твоё тело…
Итачи уткнулся в свои ладони, стирая выступившие слёзы. Он несколько минут не мог отдышаться, после чего всё-таки соизволил поднять голову.
— Прости…
Итачи никогда не мог и уже точно не сможет простить себя за то, что оставил бездыханную Сакуру на том злополучном месте, где ей прострелили голову. Ни он, ни Саске даже на секунду никогда не задумывались, чтобы забрать её и похоронить со всем почестями на семейном кладбище Учих. Их дурнушку забрала подъехавшая к вечеру скорая, привезла в морг. Потом работники долго обзванивали всех, кто мог, так или иначе, знать погибшую. Никто не откликнулся, и неизвестную убитую похоронили на местном кладбище, не указав даже имени на могильном кресте.
Никто не знал, кто эта розоволосая девушка, где она жила и как её зовут. Она была призраком в Первом Мире, фантомом, пережитком чьего-то прошлого. А при захоронении в журнале её наименовали М703. Зарыли в землю, поставили деревянный крест и ушли.
И никаких поминок, никаких посетителей, никаких цветов. Ни одного гостя за десять лет бьющей ключом жизни. Только заросшая травой могила и крест, год от года косивший в право.
— После твоей… смерти всё пошло под откос, — продолжал Итачи, как только голосовые связки перестали неприятно ныть и дрожать. — Поверь, если бы у Саске были силы, он бы непременно тебя навестил. Ровно десять лет назад, в этот самый день, День Благодарения, он… сломался. Сакура, он ведь сильный малый, ты сама не понаслышке знаешь. На нём любые раны заживают, как на собаке, но…, но на этот раз Саске сломался. Господи… — Итачи покачал головой, прикрывая ладонями нос. — Господи… Сакура, он не смог пережить твою смерть. Ей-богу, он не смог. У него случилась страшная истерика, когда мы на вертолёте отлетали от поля. Никакие успокоительные не помогали…
На самом деле, всё было значительно страшнее, чем рассказывал Итачи. Сказать, что у Саске случилась истерика — не сказать ничего. Младший Учиха едва не убил пилота в приступе бешенства и ярости. Он кричал так сильно, что позже разговаривать попросту не имел возможности. Пока его из последних сил сдерживал Итачи, Саске плакал навзрыд, как маленький мальчишка, бился головой об стенки тесной кабины вертолёта и всем, что ни есть святого на земле, умолял вернуться. В бреду он убеждал, что Сакура жива, что это просто первоапрельский розыгрыш, случайность, иллюзия, обман… Она ведь жива, она не может умереть. Не может…
Итачи для блага собственного брата отвез его к родителям. Он не знал, куда ему ещё податься…
Жутко даже рассказывать, как Саске бросался на шею брата, тряс его за плечи и просил опомниться, мол, хватит, хватит нести какую-то чушь, хватит молчать, словно бы это конец… «Это не конец! Она жива! Итачи, вернись за ней! Она тяжело ранена!» — кричал младший Учиха, когда Итачи крепко прижимал братца к своей груди и не давал ему упасть на холодный мраморный пол. Фугаку еле справился тогда с этой восьмидесятикилограммовой тушей, когда уводил его с крыльца дома — подальше от Итачи. Микото хваталась за голову и плакала, когда её старший сын объяснял ей произошедшее спокойным, размеренным голосом — так, словно бы это было пустяком. У брюнетки от новости о смерти Сакуры ноги подкосились, и Итачи едва успел её поймать.
Словом — весь дом его родителей за десять минут превратился в обитель слёз, истерик и криков. Итачи так и не смог заставить себя остаться, ночью вернулся в Мортэм.
— Ты не обижайся на Саске. Не вини брата за его отсутствие — ему сильно досталось. Он и так слишком многое пережил за эти десять лет. Увидь он твою могилу — окончательно бы сломался… — Итачи качнул головой, пытаясь оправиться от болезненных воспоминаний и не дать воли слезам. — Последующий год прошёл как в тумане. В родительском доме Саске перестал разговаривать. Он почти не ел, не пил и совсем не реагировал на внешние раздражители. Отец настаивал на Реабилитационном Центре, но я даже слушать не стал. Я забрал Саске в Чёрный Дворец, в горы. Думал, что ему полегчает на природе. Мы жили там совсем одни. Представляешь, я сам готовил и убирался! — Итачи истерично засмеялся, а затем прикусил губу. — Однако там всё усугубилось. У Саске начались кошмары. У него было несколько нервных срывов. В итоге он перестал спать и у него начались проблемы со здоровьем. Сакура, я так боялся за него тогда… Он цеплялся за меня, как за последнюю надежду. Смотрел на меня так, как будто искал смерть в моих глазах, и ничего не говорил. Он не разговаривал со мной даже тогда, когда я умолял его сказать хоть слово. Просто молчал… и кричал иногда — истошно так, словно умирал.
Чёрный Дворец стал клеткой для младшего Учихи. Горы давили на него. Свежий воздух стал отравой. Он задыхался в собственном горе, как задыхаются астматики в пыльном помещении.
Для Саске его брат стал единственным живым человеком не только во всём этом пустующем, тихом до отвращения дворце, но и во всём мире в целом. И он действительно цеплялся за него, страшась, что потеряет последнюю нить, соединяющую его сердце с небьющимся сердцем дурнушки. Он мечтал уснуть и никогда не проснуться. Он мечтал встретиться с Сакурой хотя бы ещё разок. Последний разок… Хотя бы одним глазком глянуть и всего-то! Но вместо этого медленно умирал.
— За год он превратился в скелет, ей-богу! Сакура, ты бы испугалась. Он сбросил почти половину своего веса… Я до сих пор помню, как выпирали его кости, и как слаб он был. Кашлял постоянно и хватался за мою руку, как ребёнок. И не разговаривал. За год он из здорового и крепкого парня превратился в призрак, и я испугался, что потеряю его, — Итачи поднял свои красные от слёз глаза и уставился невидящим взглядом на деревянный крест. — Сакура, я так боялся потерять своего младшего братика. Мне было так страшно, что и его не станет в этой пустом мире… Поэтому под конец того года я отвёз его к родителям и попросил помощи. Отец с матерью быстро подыскали нужное… место, но улучшений не последовало, — Учиха виновато покачал головой.- Ему стало хуже без меня, но и к нему меня не подпускали. Говорили, что Саске нужен покой и отдых от всего, что его раньше окружало. Из-за всех этих таблеток, которыми его пичкали, ему стало лучше в плане здоровья, но психика была подорвана. Он в этой Лечебнице на стенки бросался… и людей убивал всем, что под руку подвернётся… Я себе места не находил весь тот год, который Саске пробыл в этой чёртовой Лечебнице. И когда он вышел, мне казалось, что всё повернётся в лучшую сторону, но… стало ещё хуже, — Итачи болезненно нахмурился. — Он не пил, не баловался наркотиками… Он просто замкнулся в себе. Целыми днями мог сидеть перед окном неподвижно, а по ночам приходил ко мне и спросонья спрашивал, куда ты ушла.