Я помахал перед его носом десятидолларовой купюрой, и вскоре мы уже катили по темным улицам: он тянул мою тележку, а я толкал ее сзади. Денег за постой запросили как с королей, но Вандербильты могли позволить себе такие траты, а дело не терпело отлагательств.
Кстати, Уотсон ошибается: у меня есть сердце, и оно отчаянно сочувствовало раненому, оказавшемуся на моем попечении. Моему свидетелю. Только бы он выжил.
Там, куда мы пришли, невыносимо несло пивом и мочой, не слабее чем в любой ночлежке или опиумном притоне Уайтчепела. Я бы не отказался от успокаивающего семипроцентного раствора, но только не здесь, где от меня ничего не зависело.
Матушка Хаббард внимательно посмотрела на меня, потом признала и затребовала пять долларов. Я почувствовал себя персонажем из романов Диккенса, но заплатил.
Меня проводили в отгороженный уголок, где лежало скомканное одеяло. На него я и положил своего подопечного, напоив его дешевым виски, чтобы облегчить страдания, и накормив дешевым хлебом, чтобы поддержать силы.
Давненько я не скрывался на самом дне. Это напомнило мне, как я прятался на Гримпенских болотах, только тогда я не вызывал ни у кого подозрений. Сейчас же я находился в центре крупного города, и это место по-своему было таким же диким, как и любое болото Англии.
Раненый бредил в забытьи. Я слышал, как он говорил о гигантских пауках, ультрамонтанах и горячем металле. И мне почудилось, что я перенесся в жестокие времена инквизиции.
Распятие.
Варварская, языческая идея. Это часть древней истории, и все же она имеет отношение к делу Вандербильта. Я перевязал несчастному раны, жалея, что рядом нет Уотсона, который мог бы определить, насколько они серьезны.
Бедный юноша схватил меня за лацкан куртки своей искалеченной рукой и стал благодарить. Но ведь я ничего для него не сделал. От меня по-прежнему ускользает суть происходящего; его страдания для меня как пощечина. Да, я спас беднягу от дальнейших мучений, но пока я во всем не разобрался, это ничего не значит.
Он бредил, говорил на неизвестных языках. Испанский. Французский, который я знаю. Наконец он произнес имя. Имя, которое мне настолько хорошо известно, что кровь застыла у меня в жилах. Ирен. Эта женщина. Я позаботился о том, чтобы она держалась как можно дальше от моего расследования дела Вандербильта, а теперь я слышу ее имя от второй жертвы этого таинственного заговора. Без сомнений, она является конечной целью безжалостных злодеев.
– Ирен Нортон, – бормочет раненый. Затем срывается на крик: – Нет! Нет! Нет!
Глава тридцать третья
Обед в «Дельмонико»
Я задумывалась о том, в каком обличье вы явитесь, но не думала, что увижу вас в образе Нелли Блай.
Из дневника Нелли Блай
Разумеется, я пригласила Квентина Стенхоупа пообедать в «Дельмонико».
Он поежился, без сомнения припоминая ту катастрофу, что разразилась в последний раз, когда мы сидели в этом ресторане.
Он хорошенько запомнил ту неловкую ситуацию. А человека, который чувствует себя не в своей тарелке, легко заставить делать то, что я хочу, даже если это самоуверенный англичанин.
В какой-то момент в голову пришла дикая мысль подключить к моему расследованию Шерлока Холмса… но он не связан, как Квентин, ограничениями джентльменского поведения, и в отличие от Стенхоупа вполне способен грубо обойтись с дамой. Только к одной женщине он относится с несвойственным ему терпением, и речь не обо мне.
Иногда я на короткое время задумываюсь, чем там заняты Ирен и Нелл, ее верный оруженосец. Определенно ничем столь же интересным, скандальным и пугающим, как дело о коттедже Нолл. Наконец-то я смогу использовать информацию о мадам Рестелл, которую по крупицам собирала весь прошлый месяц.
У изобретательного репортера ничего не пропадает.
По моей просьбе метрдотель в «Дельмонико» усадил нас с Квентином в огороженную часть веранды на улице, чтобы нас не видели все посетители.
– Может, пообедаем внутри? – со своим английским акцентом спросил Квентин, когда нас провели к столику. При этом мой спутник нахмурился, что делало его божественно привлекательным. – На улице чудовищно жарко!
– Ты сумел пережить еще более чудовищную жару Индии, – заметила я, – а мне нравится ветерок.