Холмс поерзал на стуле:
– То есть она действовала исключительно в политических интересах?
– Она разделяла, чтобы объединять, а это делает ее важной политической фигурой. Вы должны понимать, что король Людвиг был шестидесятилетним мечтателем и идеалистом. Писал стихи. Был женат на ужасно скучной королеве, да и с наследниками все уже было решено. У него была галерея, где висели портреты самых красивых женщин. Когда Лола появилась в его городе, при его дворе, то показалась ему красивее, чем любой из портретов в его коллекции, это была женщина из крови и плоти, а не написанная маслом. Она к тому моменту уже взяла штурмом все крупные города Европы вплоть до границ с Россией.
– Только испанскими танцами? – спросила я. Несмотря на противоречивые оценки ее выступлений, меня все прочитанное так и не убедило, будто в арсенале Лолы Монтес было нечто особенное для публики.
– Танцами в последнюю очередь. Она была необычайно красивой. Я видел ее портреты в коллекции Людвига. Мне ее черты показались резковатыми, но все, кто с ней встречался лично, говорили, что ее глаза просто завораживали и ни один портрет не может передать очарование ее взгляда.
– О да, – сказал Холмс, на мой вкус, с излишней горячностью, словно бы думал о том же неотразимом взгляде, что и я.
– Да, – кивнул Годфри, отвечая Холмсу с ноткой самодовольства.
Возможно ли, чтобы два этих совершенно разных мужчины завидовали друг другу? Зависть – пустое чувство, решила я. Трудно было представить, чтобы они испытывали зависть друг к другу. Кроме того, у Холмса вместо крови течет карболовая кислота. Иногда я думала, что по венам Годфри текут чернила, но из случайных замечаний Ирен, которые иногда срывались с ее губ, я понимала, что ошибаюсь.
А Квентин? Что у него вместо крови? Может… нитроглицерин?
Разумеется, я во время разговора делала пометки в крошечном блокнотике в серебряной оправе, который цеплялся к шатлену на поясе, и исписала уже кучу листочков, несмотря на то что усердно сокращала все слова. Да, дипломатия – сложная штука.
– Итак, – подытожил Холмс, – красота Лолы и ее политические воззрения очаровали короля. Невероятная комбинация для роковой женщины.
– Это не так уж смешно, – серьезно сказал Годфри, чуть подавшись вперед. – Она знала, как подружиться с влиятельными людьми, не важно, были ли эти отношения романтическими, или нет. Она развлекала и самых известных бунтовщиков от искусства, и политических мыслителей. К тому моменту, когда Лола приехала в Баварию, она уже стала опасной женщиной, и тут ей попался восприимчивый король. Иезуиты справедливо боялись ее.
– Людвиг мертв, Лола тоже, – заметил Холмс, не вынимая изо рта знакомую мне трубку.
Годфри быстро суммировал факты.
– Их влияние ощущается в Баварии и по сей день, – сказал он. – Нельзя просто сбросить их со счетов как изжившие исторические аномалии. Людвиг поддерживал Лолу и ее политические принципы вплоть до революции, которую спровоцировали лишенные прав иезуиты, поскольку над ними нависла угроза. Ей пришлось бежать, она едва не погибла, а Людвиг отказался от трона в пользу сына Максимилиана Второго. Лола Монтес разворошила гнездо иезуитов, которые играли на политической арене видную роль, в итоге у нее появился вечный враг в лице могущественного международного религиозного ордена, но на самом деле Людвига потеснила с трона волна либеральных революций, прокатившаяся по Европе в тысяча восемьсот сорок восьмом году. Ультрамонтаны…
– Да, Годфри, – перебила я. – Что это вообще такое? Мы с Ирен много раз натыкались на это название.
– Не что, а кто, Нелл. Само слово происходит от французского сочетания «за горами», обозначающего, что власть католического Рима простирается за пределы Альп.
– Значит, Лола была против влияния Римской католической церкви…
– И в особенности против того, что иезуиты в Баварии ограничивали свободу прессы и свободу слова. Под влиянием Лолы король первым среди консервативных монархий сделал шаг к созданию либерального парламента, но это не смогло предвосхитить гражданские волнения. Лола стала поводом. Ее легко было оклеветать, поскольку эта женщина не знала стыда в личной жизни и яростно отстаивала свои политические воззрения. Теперь внук Людвига, Отто, заперт в доме для умалишенных, а на троне сидит регент. Отто действительно сумасшедший, и нельзя винить в утрате королевства пресловутую иностранку.
– Годфри! – Я строго посмотрела на него. – Да ты восхищаешься этой скандально известной женщиной.