Ламар заглянул на первую страницу пожелтевшей газеты и уверенно ткнул пальцем:
– Да тут полно всего про эту женщину, вот, прямо на первой полосе.
– На первой полосе? – Я тоже взглянула. – Но там только статьи о политиках и их портреты.
– Да, я и говорю о портрете, хоть и не видел его ранее.
Чудо-профессор поднес к нашим глазам первую полосу газеты. Иллюстрации были не крупнее отпечатка пальца взрослого человека, и на всех красовались сплошь мужчины – и лишь одна женщина.
Глава шестнадцатая
Мать-самозванка
Ирен помахала газетой, которую вырвала из рук профессора, у него перед лицом:
– Но в заголовке говорится «Иностранная танцовщица умерла в Нью-Йорке». Это не Элиза Гилберт.
– Однако это женщина, – мягко сказал Ламар, – о которой я могу кое-что тебе поведать. Жалкая газетная иллюстрация не дает представления о том, как она выглядела, но взгляни на портрет на той стене. Умерла она как раз в тот день, который ты упомянула. Кроме того, – добавил Чудо-профессор, – карикатура из газеты, изображавшая эту женщину, в середине века лежала в одном из многочисленных карманов моего Сюртука Всезнания.
Ирен взглянула на указанную стариком стену, где пестрели театральные афиши и фотографии. Затем подошла поближе, все еще держа в руках свернутую газету.
Я вскочила и последовала за подругой, поскольку еще не видела первую полосу и умирала от желания узнать, что же это за женщина, которую мы просмотрели.
Практически выпрыгивая из-за плеча Ирен, чтобы увидеть газету в ее руке, я наблюдала, как примадонна изучает каждый женский портрет на стене. Их было довольно много, некоторые в скандальных трико телесного цвета, какие носят артистки варьете. Костюмы напоминали одеяния знатных господ в Средние века – обтягивающие лосины и пышные панталоны. Меня привел в замешательство вид современных женщин в корсете и трико вместо юбки.
Наконец Ирен перестала осматривать стену вдоль и поперек, остановившись перед одним портретом, что не могло не радовать, поскольку у меня уже закружилась голова, а я так и не рассмотрела иллюстрацию в газете.
– Должно быть, это она. – Примадонна кивнула на фотографию в центре: вполне благопристойный портрет, как я увидела с облегчением, поскольку были обнажены лишь кисти рук и лицо женщины. Никаких трико; никаких босых ног. Дама на фотографии сидела у основания большой классической колонны; плечи прикрывала темная накидка с бархатными рукавами и капюшоном, объемная, как шатер. Я почти не видела ее волос, поскольку они прятались под бархатной шляпкой с большим пером. Только белые манжеты и воротник контрастировали с темным величием ее фигуры. Лицо дамы было довольно кротким, а в белоснежных пальцах правой руки она сжимала самую неуместную вещь – тонкий хлыст.
Фотография заинтересовала Ирен, а я вспомнила американского учителя пения примадонны, маэстро Штуббена. Он буквально загипнотизировал ее, чтобы помочь справиться с ужасным шоком, из-за которого она даже на время потеряла голос. Однако в итоге заодно стерлись и почти все воспоминания из ее детства.
Однако сейчас совсем иная сила завладела всем существом Ирен. Портрет очаровывал; на нем вполне могла быть изображена сама примадонна. Женщина на фотографии была одета так, как моя подруга одевалась когда-то для оперной роли. Бурная фантазия Ирен позволяла ей сочинить несколько томов истории из ничтожного намека, и я полагаю, она уже видела в своей потенциальной матери звезду сцены, возможно шекспировскую актрису.
Определенно даже такая осмотрительная девушка, как я, дочь скромного приходского священника, с радостью записала бы безмятежную женщину на портрете в свои матери, пускай даже она выбрала не слишком пристойную профессию актрисы.
Профессор встал у нас за спиной:
– Это мой любимый портрет, хотя на нем она, как ни странно, на себя не похожа. У нее было такое лицо, что она могла отправить в море тысячи кораблей, но всякий раз она выглядела по-новому. Самая обворожительная женщина моей эпохи.
– Вашей эпохи? – Ирен повернулась, чтобы расспросить старика. Хотя поиски носили семейный характер, моя подруга была собранной, как гончая, взявшая след.
Профессор пожал плечами и одернул воротник.
– Ну, я имел в виду то время, когда был молод или мог считаться молодым, сороковые – пятидесятые годы.
– Значит, она умерла молодой? – Ирен снова посмотрела на фотографию.