С этими словами отец Эдмонс протянул бумаги Ирен и одарил меня широкой улыбкой:
– Вам очень к лицу эта шляпка, мадам.
– Мисс, – поправила я.
Он приподнял тонкую бровь, уши его зарделись.
– Не мог ли я где-то встречать вас раньше, мисс…
– Хаксли. Нет, не могли. Я из Британии и англиканка.
– Тогда мы двоюродные родственники.
– Я одна в этом мире, у меня нет родственников.
– Я говорю метафорически, об общности наших церквей.
– Ах да.
Ирен наблюдала за нашим диалогом с вежливым удивлением, затем поднялась, еще раз поблагодарила молодого человека, и мы ушли.
– Думаю, ты его покорила, – сказала она мне, когда мы снова очутились на улице.
– Не могу представить чем. Я не сказала ни слова, пока он сам ко мне не обратился.
– Без сомнения, его поразили твои манеры и внешний вид.
– Смешно! Ничего особенного ни в том, ни в другом.
Ее смех зазвенел так весело, что привлек к нам ненужное внимание многих мужчин на улице.
– Боюсь, тут не все с тобой согласятся, Нелл. Подозреваю, что он рассмотрел в тебе добрую душу, скромную девушку, благочестивую, подходящую на роль супруги…
– Не хочу, чтобы ты обсуждала меня в такой манере.
– Ничего страшного, если Квентин немного поревнует.
– Что за инфантильная и бесчестная идея!
– Тем не менее этот трюк многократно опробован, и он работает. Ревность – это симптом глубокой привязанности и кнут, чтобы эту самую привязанность подогнать.
– Да?
Я размышляла об этом молча, поскольку определенно чувствовала, что ревную Квентина к Пинк. Мне хватило ума не говорить об этом Ирен, иначе она настояла бы, что это симптом моей симпатии к Квентину, и тогда я бы выглядела полной дурой в глазах человека, чье расположение мне дороже всего.
Ирен уже позабыла о моем потенциальном воздыхателе и изучала список, который он ей дал.
– Давай начнем с пансиона, где она окончила свои дни. Люди склонны помнить смерть; возможно, среди тогдашних соседей ходили какие-нибудь слухи.
– Сомневаюсь, что вообще ее кто-то заметил, Ирен. Если она называла себя миссис Хилд, а похоронили ее как миссис Элизу Гилберт, то Лола Монтес поистине отринула свое прошлое. Она ушла со сцены собственной жизни тихо и анонимно.
– Печальный конец одной из самых драматических хроник середины века. Интересно, не помогли ли ей уйти, как бедному отцу Хоксу?
– Ирен, ты думаешь, ее убили? – ужаснулась я.
– Ей не было и сорока, Нелл. Она якобы простыла, когда вышла на прогулку, немного оправившись от удара. Она снова говорила и писала дневник. Некоторые признаки выздоровления могли и правда сделать ее опасной.
– Она была опасной всю свою жизнь.
– И я о том же. Лола часто заявляла во всеуслышание, что все эти ультрамонтаны и мстительные иезуиты добрались до нее в Америке. И они могли ускорить ее конец. Она читала лекции о католицизме, как и о женской моде.
– Довольно глупо думать, что скандальная и заурядная испанская танцовщица заслуживает того, чтобы ее вероломно убили.
– Ты забыла, какой фурор она произвела в Баварии. Несколько раз толпа чуть было не растерзала ее.
– Толпа, а не какой-то отдельный человек.
– Да, но мы все знаем, что наемникам платили за подстрекательство толпы к бунту. Об этом пишут в газетах, а буря в стакане воды может лишить монарха трона.
– Лола Монтес – это не буря в стакане воды, а настоящий ураган. – Мне не удалось удержаться от осуждающего тона.
– Рада, что ты согласна с этим.
– Я говорю о ее детских вспышках гнева – ей не помешала бы хорошая гувернантка. Она была избалованной, дикой, своенравной, а иногда приходила в такое бешенство, что удивительно, как ее не заточили в тюрьму.
– Мужчинам нравится думать, будто женщины – слабые существа, которым требуется защита. Если бы Лолу преследовали по закону за то, что она ведет себя как тигрица, легко выходит из себя и ловко орудует кнутом, кинжалом и пистолетом, мужчины выглядели бы жалко в собственных глазах. Поэтому она могла и дальше поступать как ей вздумается. И не сомневаюсь, что все, что она говорила и делала, было сказано и сделано всерьез.