Ольга опустилась за кухонный стол, покрытый клеёнкой в мелкую клетку. Наблюдала за ним, за каждым движением. Он двигался медленнее обычного, чуть скованно, будто тело ещё не привыкло к свободе и простору после тесной камеры. Плечи слегка ссутулены, в каждом жесте читалась глубокая, накопленная усталость. Но в этих простых действиях, заваривании чая, была такая мирная, невыразимая нормальность.
— Как там было? — почти шёпотом спросила она, когда чайник щёлкнул, выключаясь, и Андрей начал наливать кипяток. — В СИЗО?
Андрей замер на миг, спиной к ней, держа в одной руке чайник, в другой кружку. Вода на секунду прервала своё течение. Затем он пожал плечами, долил воду до краёв.
— Выживал, — произнёс он просто. — Камера на восемь человек, но нас было десять. Духота стоячая, вонь немыслимая — пот, гниль, дезсредство. Ор круглосуточный: кто-то скандалит, кто-то бредит, кто-то храпит. — он помешал чай алюминиевой ложкой, звонко позвякивая о фарфор. — Но я держался. Держался мыслями о тебе. Представлял, что ты там, снаружи, ждёшь. Что нужно просто продержаться, день за днём, и всё будет хорошо. Это было как… как свет в конце туннеля. Единственный свет.
Он повернулся, поставил перед ней белую кружку, пар поднимался тонкой струйкой. Сел напротив, на табурет, обхватив свою кружку с мотоциклом обеими руками, будто греясь.
— Антон передавал, что ты… что ты не сдаёшься. Что борешься, ищешь какие-то ходы. — Андрей посмотрел на неё, и в его глазах плескалась бездна благодарности. — Это… это очень помогло. Знать, что я не один в этой яме. Что ты там, и ты воюешь за нас.
Ольга обхватила свою кружку, чувствуя, как жар керамики проникает в озябшие пальцы. Сделала маленький глоток. Чай был горячим, крепким, с лёгкой горчинкой.
— Мне было страшно, — призналась она, глядя на тёмную поверхность напитка. — Каждую секунду. Просыпалась от страха и засыпала с ним. Боялась, что не хватит сил, что всё рухнет. Что Михаил всё равно найдёт способ сломать нас, как он ломал всё в моей жизни раньше. Но когда… — она подняла на него глаза, — Когда я узнала о ребёнке, всё перевернулось. Я поняла: я не имею права сдаться. Не только ради себя. Ради нас. Ради этого крошечного будущего внутри меня.
Андрей потянулся через стол, накрыл её руку, лежащую рядом с кружкой, своей широкой, тёплой ладонью. Прикосновение вышло твёрдым и безмерно нежным.
— Ты сильнее, чем думаешь, Оль. Намного сильнее. И смелее. Я там, за решёткой, порой чувствовал себя трусом по сравнению с тобой.
Они сидели в тишине, которую нарушали лишь тиканье старых круглых часов с жёлтым циферблатом на стене, мерный гул ветра в вентиляционной шахте и редкие гудки машин с улицы.
— Что теперь? — наконец спросила Ольга, отпивая ещё чаю. — С делом? С этим… доследованием?
Андрей вздохнул, откинулся на спинку табурета. Она заметила, как он непроизвольно потёр запястье.
— Адвокат в коридоре успел шепнуть: дело по гонкам формально отправлено на доследование. Мол, чтобы соблюсти все процедуры. Но, по его словам, шансы, что его вообще когда-либо возобновят, близки к нулю. Нет состава, нет пострадавших, нет коммерции. Через месяц-два, максимум, его тихо прикроют. А я… я под подпиской о невыезде. — он сделал глоток чая, поморщился от горечи. — Не могу покидать город без разрешения следователя, должен отмечаться. Не сахар, но это терпимо. Это не камера. Главное, — он посмотрел на неё пристально, — Что я не за решёткой. Что я здесь. С тобой.
— А Михаил? — имя прозвучало в этой мирной кухне как диссонанс, как чужеродная, ядовитая нота.
Лицо Андрея потемнело, словно упала тень. Брови сдвинулись, губы сжались.
— Что с ним? Ты что-то слышала?
— Ничего. Полная тишина. После того как мой адвокат отправил ему то письмо с ультиматумом… ни звука. Даже адвокат ничего не слышал. Он словно… словно провалился сквозь землю. Испарился.
Андрей медленно, с тревожной обдуманностью, покачал головой. Поставил кружку на стол с глухим стуком.
— Это нехорошо. Это плохой знак. Люди вроде него, Оль… они не отступают молча. Они или орут, грозят, давят… или затаиваются. Копят злость. Готовят что-то. Тишина от него страшнее любой угрозы.
— Знаю, — Ольга опустила взгляд в свою почти пустую кружку, где на дне лежал намокший, бесформенный пакетик. — Я тоже этого боюсь. Но… но пока он молчит, у нас есть время. Время жить. Дышать полной грудью. Набираться сил. Готовиться.
— К чему готовиться? — спросил он, и в голосе прозвучала не только тревога, но и желание понять её, войти в её планы.