— Спасибо, — прошептал он, — Спасибо, что ты есть. Что даёшь нам этот шанс.
— Это наш шанс, — тихо ответила она, обнимая его, чувствуя, как его сильное, родное тело слегка дрожит. — Только наш. И мы его не упустим.
— Я не романтик, Оль, — сказал он тихо, но очень чётко. — Я не умею говорить красивые слова. Но там, в камере, я понял одну простую вещь так же ясно, как знаю, как работает мотор. Ты — самое главное. Ты и наш ребенок. И я хочу быть вашей стеной. Вашей защитой. Вашим домом. Во всём. В радости, в быте, в трудностях, в страхе, в безумном счастье. Всегда.
Он сделал небольшую паузу, его взгляд стал ещё мягче, ещё бережнее.
— Я не прошу тебя выйти за меня замуж прямо сейчас. Знаю, что для тебя это слово связано не с самыми лёгкими воспоминаниями. Знаю, что тебе нужно время, чтобы просто дышать, жить, чувствовать себя в безопасности. Но я хочу, чтобы ты знала: для меня мы — семья. Уже сейчас. И этим всё сказано.
— Мы семья, — повторила она, уверенно кивнув, и в её голосе прозвучала такая непоколебимая твёрдость, что казалось, сама Вселенная обязана была склониться перед этой истиной. — Да. Мы семья.
Андрей притянул её к себе, движение было одновременно твёрдым и трепетным, будто он до последнего мгновения не верил, что может позволить себе эту близость.
Их губы слились воедино, не в порывистом, жадном столкновении, а в медленном, глубоком слиянии душ. Сначала — лёгкое, почти невесомое касание: кончики губ едва соприкоснулись, словно пробуя друг друга на вкус, заново узнавая. Затем — более уверенное, тёплое прикосновение: его нижняя губа мягко обхватила её верхнюю, а она, отвечая, чуть приоткрыла рот, впуская его в своё пространство.
Его губы были чуть потрескавшимися от холода и переживаний, но такими удивительно тёплыми, словно маленький очаг, согревающий в зимней ночи. В их прикосновении читалась целая история: вкус утреннего чая, солоноватые отголоски пролитых слёз и что-то бесконечно родное, знакомое до боли — то, что можно ощутить только рядом с самым близким человеком.
Мужские медленно скользнули с плеч вниз по спине, пальцы впивались в ткань одежды, будто пытались убедиться, что это не сон. Он прижал ее так тесно, что между ними не осталось ни малейшего просвета, ни для воздуха, ни для воспоминаний о разлуке.
Её ладони поднялись к его лицу. Пальцы провели по скулам, по щетине, ощущая лёгкую шероховатость кожи. Она ответила на поцелуй с той же неторопливой, всепоглощающей глубиной, не спеша, смакуя каждое мгновение, впитывая его тепло, его дыхание, его присутствие.
Время остановилось. Остались только они: два сердца, бьющиеся всё быстрее; два дыхания, смешивающиеся в едином ритме; два мира, наконец-то нашедшие друг друга.
В этом поцелуе не было страсти — в привычном смысле. Но была любовь. Чистая, зрелая, выстраданная. Любовь, которая не требует доказательств, — она простобыла ,наполняя каждый миг невысказанной глубиной и тихим, всепоглощающим теплом.
Когда они наконец отстранились, их лбы остались прижатыми друг к другу, словно даже на расстоянии сантиметра им было важно сохранять это прикосновение. Глаза закрыты, будто внешний мир больше не имел значения. Дыхание — общее, прерывистое, ещё несущее отголоски того безмолвного диалога, что состоялся между их сердцами.
— Я так дико скучала по тебе, — прошептала Ольга, и в этом шёпоте отозвалась вся тоска бессонных ночей и одиноких утр.
— И я по тебе, — ответил он хрипло, голос дрогнул, он сглотнул комок в горле. — Каждую проклятую, тягучую секунду. Думал, сойду с ума.
Его ладонь, покоившаяся на её талии, медленно, скользнула вниз. Она ощутила, как его пальцы, сильные, но теперь такие осторожные, легли на её живот поверх тонкой шерстяной блузки.
— И по тебе, малыш, — произнёс он ещё тише, прикоснувшись губами к её виску. — Хоть мы с тобой ещё и не знакомы толком. Но скоро. Я жду. Мы с мамой ждём.
Ольга накрыла его руку своей, крепко прижала ладонь, и они замерли в этом движении, образуя двойной щит над едва зародившейся жизнью. В тишине, под убаюкивающий вой метели за окном, это простое прикосновение значило больше любых клятв.
Время потеряло счёт. Они говорили, чередуя слова долгими, умиротворёнными паузами. Обсуждали всё и ничего, практические планы, вдруг обретшие сладкую прелесть; страхи, которые, будучи озвученными, теряли свою власть.
— Ты думаешь, он будет спокойным? — мечтательно спросила Ольга, не отнимая руки от его ладони на своём животе.