Андрей склонил голову набок, и в уголках его губ заиграла знакомая ухмылка. Но в глазах не было и тени насмешки — лишь холодная настороженность, словно он пытался разгадать какую — то сложную головоломку.
— Значит, мне нужен ключ от этой клетки, — спокойно произнес Андрей, — Дай её номер.
Лиза резко подскочила на месте, словно ее ударило током. Все ее тело напряглось, а глаза широко раскрылись от неожиданности.
— Настойчивый, я смотрю! — фыркнула она, скрещивая руки на груди, — Прямо как тот коп в сериале, который никогда не сдаётся. Думаешь это что то изменит?
— Посмотрим, — спокойно сказал он, слегка пожав плечами, — А если не дашь, — он притворно задумался, почесав подбородок, — буду дежурить под её окнами. Представляешь? Я в кожанке, с букетом полевых цветов, изображаю романтичного маньяка из русской классики….
Его голос звучал легко и непринужденно, мужчина явно пытался разрядить обстановку глупой шуткой, но в глазах по прежнему читалась серьезность намерений.
Лиза взорвалась хохотом, захлёбывающимся, искренним, таким заразительным, что даже угрюмый бармен, до этого равнодушно протирающий бокалы, не смог сдержать легкой улыбки.
— Боже мой! Только этого не хватало бедной Ольке! — она вытирала слезу, всё ещё смеясь, — Ладно, чёрт с тобой!
Ее смех постепенно затих, сменяясь серьезным выражением лица. Она схватила салфетку, быстрым, почти нервным движением что — то начеркала на ней и сунула ему в руку.
— Только смотри, Андрей, будь осторожен…, — произнесла она серьезно, — Оле не нужны твои игры, не нужен рыцарь на байке….Ей нужен человек, который примет ее такой, какая она есть, без всяких масок и позерства. Она многое пережила…
Андрей взял салфетку, и серьезно кивнул, и в этом коротком движении не осталось и следа от недавнего балагурства. Он спрятал номер во внутренний карман куртки, и в груди что-то щелкнуло — включился азарт, но не тот, который бывает перед гонкой или дракой. Это было другое чувство — смесь решимости, любопытства и странной, почти инстинктивной потребности защитить.
Он вышел из клуба, и свежий ночной воздух приятно обжёг лёгкие после душного помещения. Сев на байк, он не завёл его сразу, а просто сидел, перебирая в пальцах тот самый клочок бумаги. Ну вот, сорвал номер, как яблоко с чужого дерева.
“А что дальше, гений?” — мысль была едкой, но справедливой.
Его привычная уверенность вдруг дала серьезную трещину.
“А кто сказал, что она вообще ждёт своего "спасителя"? — подумал он, — Может, она сама справляется? Или... смирилась?”, — эта мысль была самой неприятной. Что, если её жизнь — это вовсе не сказка про заточение, где она ждет своего рыцаря? Может быть, это история о сознательном выборе и добровольном отречении? И теперь он вломится в ее жизнь на своем байке, со своим напором и бесцеремонностью, словно слон в посудной лавке.
С резким ворчанием он завёл байк.
"Ладно, утро вечера мудренее", — пробормотал он и рванул с места. Ветер свистел в ушах, а мощный двигатель ревел, унося его прочь. Он надеялся, что скорость, как всегда, расставит всё по местам, прояснит мысли и принесет ответы на мучающие его вопросы.
--
Дни сменялись один за другим. Салфетка с номером перекочевала из куртки в бумажник, но не давала забыть о себе. Теперь это была не добыча, а скорее нерешаемая головоломка. Он ловил себя на странной двойственности: днём, за работой или на гонках, мысль о ней вызывала ту самую, знакомую азартную улыбку. "А что, если?". Но вечерами, в тишине, эта же мысль оборачивалась трезвым, неприятным холодком внутри. "А к чему это приведёт? И кому от этого будет лучше — ей или мне?"
По вечерам он вел борьбу с самим собой. Пальцы так и тянулись к телефону, набрать сообщение, написать что — нибудь этакое, Андреевское, чуть нагловатое, драйвовое. Но каждый раз, когда пальцы почти касались экрана телефона, перед глазами всплывал ее испуганный взгляд.
В голове проносились мысли: "А если этот звонок или сообщение увидит ее муж? Что тогда? Его минутная прихоть может обернуться для неё настоящей катастрофой. Ты правда хочешь помочь или просто жаждешь самоутвердиться за чужой счет?"
Такая внутренняя борьба была для него делом непривычным. Раньше он никогда не сомневался, всегда шел напролом, ведомый лишь собственными желаниями и амбициями. Его девиз был просто: “Хочу — значит, делаю.” Но сейчас что-то изменилось. Впервые в жизни он столкнулся с ситуацией, где простое “хочу” перестало быть главным аргументом. Теперь ему пришлось задуматься о последствиях, о чувствах другого человека, а не только о своих желаниях.