— Может... они ошиблись…, — тихо, почти беззвучно прошептала она, отчетливо понимая, как фальшиво это звучит.
— Ошиблись? — повторил Михаил, поднимаясь с места не спеша.
Два шага — и он уже дышит с ней в одном ритме. Слишком близко. Как всегда.
Воздух между ними сгустился, стал плотным, почти осязаемым. Ольга почувствовала, как его дыхание касается её щеки — ровное, размеренное, контрастирующее с её собственным, прерывистым, сбивчивым. Он не прикасался к ней. Не нужно. Его близость сама по себе была наказанием — лишала воли, превращала в загнанное животное, которое чувствует дыхание хищника у самой шеи.
— Ты правда думаешь, — произнёс он тихо, почти шёпотом, — что я поверю в эту глупость?
Ольга открыла рот, чтобы сказать что — то, что угодно, лишь бы разорвать этот удушающий контакт, — но слова застряли в горле. Любые оправдания сейчас казались жалкими, беспомощными, как попытка остановить лавину голыми руками.
Михаил слегка наклонил голову, всматриваясь в ее лицо.
— Чем это от тебя так разит? — прошептал он, и его губы опалили кожу у виска.
Мужчина глубоко вдохнул, вбирая запах ночного города, ощущая вихри ветра в волосах и едкий шлейф чужого мужского парфюма с нотками бензина. На мгновение замер, словно смакуя детали, а потом в его глазах вспыхнуло то, от чего кровь стыла в жилах: холодное торжество охотника, уловившего след.
— Мотоцикл, — произнес он, и в этом слове не было вопроса. Только утверждение, жесткое и безоговорочное, — Как интересно… Завела себе нового водителя?
Он впился пальцами в ее подбородок, заставляя поднять голову. Хватка была железной — кожа под его пальцами побелела, а там, где надавливали костяшки, уже зарождалось пульсирующее ощущение боли.
— Он тебя хоть трахнул как следует? — прошипел Михаил, — Или только по ветру прокатил, как последнюю шлюху?
Ольга почувствовала, как унижение подкатило к горлу — тягучей, едкой волной, от которой перехватило дыхание. Она рванулась, пытаясь освободиться, но Михаил лишь сильнее сжал пальцы, фиксируя ее лицо в безжалостном захвате.
— Отпусти….
Он рассмеялся — беззвучно, одними губами. Холодный, режущий смех, в котором не было ни капли веселья.
— Смотри-ка, заговорила, — процедил мужчина, медленно качая головой. В его взгляде читалась насмешка, почти презрение, — Думаешь, теперь нашла защитника и можешь мне перечить?
Он сделал шаг вперёд, загоняя её вглубь прихожей.
— Запомни: ты — моя. Как эта люстра, как этот паркет. И я ни с кем делить свою собственность не намерен.
— Я не собственность, — вырвалось у нее в отчаянном порыве.
— А кто ты? — он приблизился вплотную, нависая над ней, и произнес ровным, леденящим тоном, — Нищая духом тряпка, которую я подобрал из грязи. Думаешь, нацепила дорогие вещи и вдруг стала кем — то? — его пальцы впились в ткань у самого плеча, — Все это маскарад. Дорогая ткань, модные вещи… Пустая оболочка. Как и ты сама.
Резкий рывок и ткань не выдержала: раздался сухой треск, и по передней части блузки побежала неровная прореха, обнажая кружевное белье и полоску бледной кожи. Он дернул еще раз, с явным удовольствием наблюдая, как тонкая материя поддается его силе, как рвутся швы, как осыпаются клочки ткани.
— Прекрати! — воскликнула Ольга.
Ее голос прозвучал чуждо, надтреснуто, будто принадлежал не ей. Он сорвался на хриплый полувздох, отозвавшийся болью в пересохшем горле. Она почувствовала, как дрожат губы, как слова застревают где — то между сознанием и речью, превращаясь в бессвязный шепот.
— Ты забываешь, кто ты, — процедил Михал, — Я напомню.
Он развернул Ольгу спиной к себе и вдавил в стену. Ее ладони судорожно заскользили по холодной плитке, пальцы пытались зацепиться за малейшие неровности поверхности, будто искали точку опоры в этом обрушившемся безумии. Она дергалась, извивалась, кричала, но его рука на горле не ослабляла хватку — не душила, но давила ровно настолько, чтобы каждый вдох превращался в мучительную борьбу.
— Думаешь можешь просто уйти? — его голос опустился до шепота, — Ты принадлежишь мне. Ты существуешь, лишь потому, что я позволяю.
Второй рукой он рванул остатки блузки. Ткань, уже истерзанная, окончательно поддалась: раздался сухой треск, за которым последовал звон — пуговицы, словно крошечные металлические слезы, разлетелись по полу, отскакивая от кафеля.
Ольга попыталась закричать, но крик тонул в гуле крови, стучащей в висках. Мысли путались.