— Нет! — выдохнула она, — Я сказала нет! Не прикасайся ко мне! Я не хочу!
Грубые мужские руки неумолимо исследовали ее тело, каждое прикосновение отзывалось жгучей болью. Михаил резко вдавил ее в стену, словно пытаясь стереть саму ее сущность. Его поцелуй был как клеймо: жесткий, беспощадный, лишающий воли. А руки… руки не останавливались, настойчиво пробираясь сквозь боль к самой сути ее сопротивления.
— Твоё «хочу» меня не интересует, — мужчина рывком оторвал её от стены, грубо схватил за волосы и потащил за собой.
Вскрикнув от пронзительно боли, Ольга зажмурилась, зубы непроизвольно сжались. Слезы обжигали глаза, душили, но она из зао всех сил держала их внутри, не давая им пролиться. Тело дергалось в отчаянной попытке вырваться, однако железные пальцы не ослабевали. Кожа пылала, каждая мышца сводила судорогой. Она цеплялась за воздух, её ноги бились о дверной косяк, о ножку стула — тупые, глухие удары, которые почти не чувствовались сквозь адреналин и ужас.
— Куда?! Отпусти! — женский крик был полон животного страха.
С размаху, не давая опомниться, Михаил швырнул ее на кухонную столешницу. Спина врезалась в холодный, жесткий пластик — резкая, колющая боль пронзила поясницу, отдаваясь пульсацией в позвоночнике.
— Я всегда мечтал трахнуть тебя именно здесь, — произнес он хриплым, но на удивление ровным голосом, будто раскрывал тайну, давно хранимую мечту, — По-грязному. На этом столе, где ты готовишь еду, притворяясь примерной женой.
Он навалился на нее сверху, лишая возможности двинуться. Грубое колени впилось в бедра, насильно раздвигая ноги.
— А теперь, — он наклонился так близко, что его губы почти коснулись её уха, и прошептал с отвратительной нежностью, — теперь ты, наконец, этого заслуживаешь. Грязная, испачканная чужими руками шлюха. Здесь твоё место.
Ольга извивалась в тщетной попытке отстраниться, но Михаил оставался не неподвижен, как скала. Его руки крепко держали ее запястье, прижимая к столешнице.
— Нет... — это был уже не крик, а стон, полный отчаяния, — Миша, не надо... прошу...
Он не слушал. Его пальцы рвали остатки одежды, обнажая кожу. Каждое прикосновение жгло, как раскалённое железо. Мир сузился до этого стола, до его тяжести на ней, до всепоглощающего ужаса и чувства полной, абсолютной беспомощности. Единственным спасением стали сомкнутые веки — там, в темноте, хоть на миг, можно было притвориться, что этого не происходит.
Пальцы непроизвольно метались по столу, и вдруг — резкий контраст: ледяная, безжалостно твердая грань металла. Нож.
Всё произошло за долю секунды — мысли и страх испарились, осталась лишь ярость: огненная, ослепляющая. Рука, словно чужая, схватила ледяную рукоять ножа. Лезвие прочертило воздух, задев мужскую руку. И тут же противный, тихий звук рвущейся ткани. На безупречно белой рубашке медленно расползлось алое пятно.
Михаил взвыл — не от физической боли, а от пронзительного чувства оскорбленного неверия. Его посмела. Его. Он резко отпрыгнул, инстинктивно сжав ладонью тонкую полоску крови. Его глаза, сузившиеся от шока, сначала впились в эти алые капли, сочащиеся между его пальцем, а затем медленно поднялись и уставились на нее. Взгляд был полон не столько гнева, сколько леденящего душу недоумения, будто он смотрел на сломанный механизм.
Ольга медленно встала со стола, крепко прижимая к груди холодный клинок ножа. Ее тело била мелкая, неудержимая дрожь, и лезвие, словно живое, вздрагивало в такт этим судорожным движениям. Стеклянный графин на столе мелко звенел от вибрации.
— Подойдёшь…., — с трудом выдохнула Ольга, её голос, сорванный и хриплый, едва пробивался сквозь тишину, — Я всажу это тебе в горло. Клянусь… клянусь всем.
Михаил неторопливо, с явной настороженностью, поднял руки вверх — так, как поднимают перед тем, кто не контролирует себя.
— Тише, тише, Оленька…, — его голос был нарочито мягким, бархатным, — Ты сейчас не в себе. Просто положи нож, хорошо? Ничего страшного не случилось, милая.
Он сделал осторожный, крадущийся шаг вперед, но Ольга вскрикнула, коротко, пронзительно:
— Выйди! Немедленно! — ее тень на стене дрожала, повторяя ритм сбивчивого дыхания, — Не смей ко мне приближаться. Ни шага!
— Ольга…, — он попытался вложить в ее имя укор, будто она капризный ребенок, испортивший ему вечер, — Давай мы просто…. перевяжем это. И забудем этот …. инцидент… …
Фраза повисла в воздухе, такая же нелепая и жуткая, как и ситуация вокруг. Его притворно — спокойный тон был страшнее любой угрозы. Михаил пытался стереть всю ее ярость, всю боль, сводя происходящее к “инциденту”, который можно забыть.