“Нужно встать”, — эта мысль была простой, но тело отказывалось подчиняться.
С мучительным усилием она подняла голову. Взгляд выхватил из полумрака осколки фотографии, лежащий рядом нож, алые, уже темнеющие капли его крови, растекшиеся по идеально ровному, бездушному кафелю. Желудок резко сжался спазмом отвращения ко всему: к этой крови, к этому дому, к самой себе. Ее вырвало прямо на пол, горькой, жгучей желчью. Когда спазмы прекратились, она бессильно, с тихим стоном, опустилась на бок, прижавшись щекой к ледяному кафелю.
Время замерло — она не могла понять, сколько пролежала без движения, превратившись в комок боли и стыда. Но вот руки, будто жившие своей собственной жизнью, дрогнули, ухватились за ножку стула. Шатаясь, как пьяная, она побрела в ванную, включила душ и, не снимая промокшей, пропахшей страхом одежды, подставила тело под ледяные струи.
Вода смывала его запах, стирала следы прикосновений, уносила кровь с ее рук, но не могла смыть память. Каждая ледяная капля била по коже, будто пытаясь пробудить ее, вернуть в реальность. Но реальность была страшнее любого кошмара. Она сидела под душем, не чувствуя ни холода, ни боли, ни времени, наблюдая за собой со стороны, как за незнакомкой. Тело постепенно немело, а в голове, снова и снова, крутилась одна-единственная, отчаянная мысль: «Я не хочу больше жить. Так жить...»
Безжизненно, словно заводная кукла с разбитым механизмом, она выбралась из душа и направилась в спальню. К их кровати. Рука сама потянулась к двери, но тело вдруг воспротивилось: новый, уже чисто физический спазм скрутил внутренности, вырвав из груди сдавленный, бессильный всхлип. Нет. Она не сможет. Не сможет лечь на ту простыню, не сможет дышать этим воздухом.
Она поплелась в гостиную и свернулась калачиком на жестком диване, точно пытаясь спрятаться, зарыться, исчезнуть от самой жизни. Сон не шел, а если и подкрадывался, то лишь для того, чтобы швырнуть ее обратно в кошмар. Память безжалостно воспроизводила каждую деталь: его тяжелое, хриплое дыхание, его руки, сковывающие ее, его взгляд, полный холодного презрения, невыносимый вес его тела. Потом — блеск лезвия, рассекающий воздух, и та новая, незнакомая боль, что теперь жила в ней навсегда.
Она вскакивала — то ли от кошмара, то ли от реальности, уже не разобрать. Сердце билось так яростно, что, казалось, ребра не выдержат. Оно стучало в висках, в горле, в кончиках пальцев — везде, где еще оставалась хоть капля жизни. Ольга сжимала край одеяла, пытаясь унять дрожь, но тело не слушалось. Страх был сильнее.
“Он вернется…”, — эта мысль пронзила ее, как ток, стала навязчивой, парализующей истиной.
Каждый звук за окном: шорох ветра, настойчивый стук ветки о стекло, скрип где-то в глубине квартиры — превращался в его шаги. В шаги хозяина, возвращающегося в свою собственность. Она сжималась в комок, втягивала голову в плечи, замирала, переставала дышать, превращаясь в слух. Часы пробили три, и каждый удар отдавался в висках похоронным звоном.
«Нужно уйти», — мысль пришла не как озарение, а как простая, неопровержимая, физиологическая необходимость. Как потребность вдохнуть, когда ты под водой. Если останется — он убьёт её. Не сегодня, так завтра. Не тело, так душу. Потому что сегодня она переступила черту. Сегодня она перестала быть вещью.
Ольга поднялась. Ноги дрожали, подкашивались, но держали. Она прошла в спальню, старательно избегая взглядом кровать. На верхней полке шкафа, в пыльном углу, стояла старая спортивная сумка, та самая, из времен, когда жизнь еще казалась ее собственной, полной света и свободы. Ольга начала складывать вещи, движения ее были резкими, механическими: документы, банковские карты, несколько простых футболок и джинсов, телефон, зарядка. Никаких платьев, никаких украшений, подаренных им. Только самое необходимое.
Когда сумка была готова, она замерла у окна, глядя на темную, пустынную улицу.
Куда?
К Лизе? Нет, он придет туда первым. Он знает всех ее друзей.
К Андрею? Нет. Не сейчас. Не в таком виде — избитой, униженной, ждущей спасения. Она не вынесет его жалости.
Оставался один путь. Единственное место, где её когда-то любили просто за то, что она есть. Где пахло детством и пирогами, а не страхом и духами.
К маме.
И это «к маме» прозвучало в ее душе не как слово, а как выдох. Как последняя, хрупкая соломинка, за которую предстояло ухватиться.
Глава 9
Когда первые солнечные лучи осторожно коснулись краёв крыш, Ольга стояла перед дверью, которую знала наизусть. Город вокруг ещё дремал, а в подъезде витала особая предрассветная тишина, пропитанная прохладой. Она замерла на мгновение, ощущая, как внутри нарастает волнение, и только потом решилась нажать на звонок.