Она даже скрепя сердце согласилась продать хозяйке, миссис Маккивер, понравившийся той морской пейзаж, а потом недоумевала, почему так долго упрямилась. Ничего особенного — она не продавала сокровенную тайну души, а просто-напросто делилась ею с другими. И ей нравилось получать деньги за работу, хотя хватало этого лишь на половину платы за квартиру. Ей льстили похвалы Маккивер: «Сестра пришла просто в восторг от вашей картины» или «Вчера у меня был водопроводчик — он тоже увлекается живописью, — так вот он сказал, что вы поразительно владеете кистью».
Кот вылизал жестянку досуха. Люба взяла его на руки, подошла к окну. На улице Рик разносил подписчикам воскресную газету. Он взглянул вверх, на ее окно, но она успела спрятаться за штору. Это Рик был виноват в том, что Дэнни ушел — ушел из ее жизни. Да нет, не виноват, и она не виновата: она была уверена, что Дэнни оценит новые впечатления. И ведь ему в самом деле понравилась любовь втроем. Почему же он так разозлился?
Она прикоснулась кончиками пальцев к щеке, которая, казалось, до сих пор горит от его оплеухи.
Рик долго еще стоял под ее окнами, а потом медленно побрел прочь. Люба ссадила кота на пол и пошла за газетой.
На первой странице была помещена фотография взорвавшегося самолета. Еще одна трагедия, никто не спасся. Что это — рок или просто не повезло? Она перевернула страницу, увидела снимок красивой женщины, и слова заголовка запрыгали у нее перед глазами: «САМОУБИЙСТВО МИССИС ДЕННИСОН». Горничная обнаружила Стефани в номере без признаков жизни, рядом валялась порожняя бутылка из-под виски и пустая капсула из-под снотворных таблеток.
Люба ринулась наверх звонить Дэнни. На четвертом гудке сработал автоответчик, и она чуть было не бросила трубку, не зная, что сказать. Но слова произнеслись будто сами собой:
— Дэнни, это я. Позвони мне.
БЕВЕРЛИ ХИЛЛЗ.
Дэнни рано поднялся в это воскресное утро, включил телефон. На автоответчике был зафиксирован один ночной звонок: он узнал голос Любы и сразу же щелкнул тумблером, почувствовав гордость, что не поддался искушению и выключил без малейших колебаний. Люба теперь не помешает ему. Потом надел теннисные туфли и пошел на корт.
Дэнни всегда перед началом работы старался быть в форме, готовя себя к съемкам, как спортсмен — к ответственным соревнованиям. И сейчас он не жалел себя, без устали отбивая мячи, которые посылал ему автомат.
— Дэнни! — окликнули его, и утирая пот со лба, он оглянулся.
К нему приближался Милт с утренней газетой в руках.
— Что слышно, старина? — улыбнулся ему Дэнни.
Милт, не ответив на улыбку, протянул газету:
— Наверно, это случилось в тот вечер, когда мы сидели в «Спаго».
Дэнни пробежал глазами короткое сообщение, опустился на землю и закрыл глаза. Потом хрипло проговорил:
— Как ты думаешь, где она сейчас?
— В морге, надо полагать.
— Моя фамилия Деннисон, — сказал он заспанному служителю. — Ищу свою жену, Стефани Деннисон.
— А-а, — сказал тот, — хотите опознать тело? — Он сверился с регистрационной книгой. — 2–48.
Он повел Дэнни и Милта по выложенному кафелем, пахнущему дезинфекцией коридору к железной двери. Открыл ее, и оттуда ударила струя ледяного воздуха. Потом распахнул секцию 2–48.
Она была пуста.
Служитель почесал в затылке.
— Сейчас проверим, — сказал он и стал листать бумаги. — Ага, вот! Покойную четыре часа назад по просьбе Д. Л. Стоунхэма отправили на Лонг-Айленд. Хоронить ее будут там.
Дэнни медленно побрел обратно.
Милт, догнав его, обнял за плечи:
— Не переживай так, ты сделал все, что мог… Стефани была человеком с надломом…
Он усадил его в машину, повез домой. Дэнни молчал. Какая жестокая насмешка судьбы: в ту самую минуту, когда он звонил Стефани, вожделея к ней, она лежала бездыханная на полу гостиничного номера. Она хотела помочь ему с «Человеком», хотела приготовить ему обед, хотела спать с ним.
— Если бы я не оттолкнул ее, она была бы жива сейчас? Как ты думаешь, Милт?
— Да нет, старина. Ей так на роду было написано. И тут никто ничего не может изменить.
— Зря я тогда так говорил с ней насчет Индии…