То был его первый, но далеко не последний визит среди ночи.
Однажды он в полной парадной форме при всех орденах вломился в кабинет с криком:
— Подъем! Подъем! Сегодня день рождения ее величества королевы! Сбор и построение в пять по нулям Гринвича!
Ничего не соображая со сна, Люба помчалась вниз, где заспанная Магда прикрепляла британский флаг к вытяжным шнурам мачты во дворе. Появился полковник, скомандовал «смирно!» и поднял флаг.
— Мы будем устраивать этот церемониал в каждый национальный праздник, — сказал полковник, ведя их на кухню.
«Матерь Божья, — думала Люба, — и неужели всегда на рассвете?»
Было только начало шестого — еще целых два часа можно было бы спать… Но полковник заставил их взяться за работу и готовить парадный завтрак по случаю тезоименитства ее величества.
Он расхаживал по кухне, нетерпеливо поглядывая на них. Потом неожиданно смял кулаком-скрученные бутонами порции масла.
— Неправильно! Так не подают! — крикнул он.
Магда и Люба, стараясь не встречаться глазами, стали переделывать.
Через три часа, сияя медалями, глянцем башмаков, обворожительной улыбкой, выутюженный и надраенный полковник стоял в дверях столовой, встречая постояльцев:
— Доброе утро… Как вы спали?.. Моя жена приготовила сегодня кое-что особенное…
Еще через несколько часов он принял решение перенести все хозяйственные запасы и припасы из подвала на чердак, чтобы их не украли.
«Кому в голову взбредет красть твою туалетную бумагу?» — думала Люба, в десятый раз взбираясь по шаткой железной лесенке на чердак. Но она молчала, помня свое обещание.
Когда она наконец в последний раз появилась на чердаке, полковник аккуратно убирал все свои воинские доспехи и регалии в большой сундук. Сложил, закрыл украшенную вычурной резьбой крышку, запер сундук, отдал ему честь и вышел, как будто Любы не было там вовсе.
Но сезон, наконец, кончился. С моря задул холодный сентябрьский ветер, прогоняя тепло. Отель опустел. «Теперь, наверно, он угомонится», — думала Люба. От постояльцев не было отбоя все лето, дела шли превосходно, и заработал полковник немало, хоть и словом не обмолвился об этом — он, вообще, не считал нужным обсуждать с ними свои финансовые дела. «Теперь все изменится», — мечтали обе.
И все действительно изменилось. К худшему.
В отеле все шло, как в самый разгар сезона, — этого требовал полковник Джонсон. Хотя большая часть номеров опустела, Люба ночевала по-прежнему на диване в кабинете. Нетронутое постельное белье менялось каждое утро, и каждое утро натирались полы, по которым никто не ходил. «Мы должны быть в любую минуту готовы к приему постояльцев», — говорил полковник.
«Он что, спятил? — думала Люба, и тут вдруг ее осенило: — Да ведь он и в самом деле спятил! Он — сумасшедший!» Магда, словно прочитав ее мысли, сказала:
— Готовится съезд производителей и поставщиков пива. Полковник надеется, что он пройдет здесь, — и испуганно оглянулась на дверь. Запрет полковника говорить по-польски оставался в силе.
По ночам он теперь чаще приходил в кабинет — распахивал дверь, включал свет и начинал шагать из угла в угол, что-то недовольно бурча себе под нос.
Люба только хотела было обсудить с Магдой эти ночные вторжения, как они прекратились. Но она рано обрадовалась: однажды, когда она раздевалась на ночь, у нее возникло странное ощущение — она почувствовала на себе чей-то взгляд. Подскочив к двери, она распахнула ее настежь. В коридоре, нагнувшись к замочной скважине, стоял полковник Джонсон.
— Я проверял замки, — выпрямляясь, заявил он и удалился.
Люба лежала на диване, слушая, как шумит за окном проливной дождь. После происшествия на прошлой неделе она стала вешать на ручку двери полотенце, закрывая замочную скважину. Она чувствовала себя глубоко несчастной, внутри неудержимо нарастала злоба, и напрасно пыталась она отвлечься мыслями о чем-нибудь приятном. Даже самое испытанное средство — образ скачущих по кругу карусельных лошадок — не помогало ей сегодня: только выплыло из тьмы, приобретя четкие очертания, лицо Валентина, только заглушила полечка звуки ливня, как вдруг снизу долетел грохот, словно двигали и уронили мебель, а следом — пронзительный крик. Так кричат от боли. Это кричала Магда.
Люба соскочила с дивана, что-то набросила на себя и побежала вниз. Дернула дверь спальни. Заперто.
— Ты — грязная потаскуха! Я убью тебя, сука!