Боже, неужели эта брань срывалась с губ безупречного джентльмена? Люба ни разу не слышала от него такого?
— Не надо, не надо!.. — послышался умоляющий голос Магды.
«Он бьет ее!» — Люба забарабанила в дверь.
— Магда! Магда!
За дверью все стихло, а потом полковник рявкнул:
— Марш в свою комнату!
Снова раздались звуки ударов. Люба слышала свист кожаного ремня, рассекающего воздух, глухой удар и потом — вскрик матери. Она опять забарабанила в дверь.
— Ты что, оглохла, тварь?! Я кому сказал — отправляйся к себе! Сунешься сюда, я сверну ей шею!
Люба выбежала во двор, под дождь, и босиком, по лужам кинулась в полицию и, вымокшая до нитки, отводя от лица облепившие его волосы, влетела в двери участка.
— Он убивает мою мать! Он убивает ее! Спасите!
— Прежде всего успокойся, девочка, — ответил полисмен, сидевший за столом на небольшом возвышении. Он был толстый, лысый и с такими густыми моржовыми усами, словно хотел возместить ими недостаток волос на голове.
— Да помогите же! Мой отчим… он убьет ее!..
— Сожалею, мисс, — сказал полисмен, безмятежно перекладывая какие-то бумаги с места на место. — Сожалею, но вмешаться мы не можем.
— Вы что — не поняли? — закричала Люба, блуждающими глазами обводя комнату в поисках еще кого-нибудь. — Он убивает мою мать!
— Семейное дело, мисс, нас это не касается.
Люба лишилась дара речи. Даже в Польше такое было бы немыслимо.
— Таков наш английский закон, — пояснил полисмен, заметив, очевидно, ее акцент.
Высокий молодой сержант подошел к Любе. Он смотрел на нее с участием, и на секунду мелькнула надежда, что он поможет.
— Выпейте чая, — приятным голосом сказал он. Люба уставилась на него. Сержант явно был смущен: лицо с пробивающимися над верхней губой усиками залилось краской. — Выпейте, — повторил он, улыбаясь.
Она не верила своим ушам, не понимала, что происходит: ее мать убивают, она обращается в полицию за помощью и защитой, а ей предлагают выпить чая.
— Отличный, горячий чай, — продолжал сержант.
Покачав головой, Люба вышла за дверь и зашлепала по лужам назад. Когда, совсем окоченев, она добралась до отеля, то обнаружила, что дверь заперта. По счастью, недавно она спрятала ключ в горшок с искусственными геранями. Войдя, она затаила дыхание, прислушалась. В доме стояла мертвая тишина.
Наутро Люба подкараулила Магду в буфетной и загородила дверь.
— Сколько еще это будет продолжаться? — вполголоса спросила она.
В глазах матери был ужас.
— Не надо об этом, Люба. Все хорошо.
— Хорошо?! Что хорошего? Ты понимаешь, что он — сумасшедший? Надо бежать отсюда.
— Куда нам с тобой бежать?
— Да куда глаза глядят!
— Он мой законный муж… Скоро все наладится… вот увидишь.
Увидев приближающегося полковника, она торопливо отвернулась.
Джонсон вошел и медленно обогнул длинный разделочный стол посреди комнаты, не сводя глаз с Магды и Любы. Потом остановился, взглянул вниз и, достав носовой платок, обмахнул пыль со своих сияющих ботинок. Потом медленно сложил и спрятал платок в карман. Растопырив пальцы, оперся обеими руками о край стола, вытянул шею и взглянул на Магду.
— Здесь говорят только по-английски. Только по-английски, Магда! Ты что, забыла?
— Нет, — тихо отвечала та. — Я помню…
— Громче! — потребовал он.
— Я помню.
Люба отвернулась, чтобы никто не видел, как закипают у нее в глазах злые слезы.
Прислонив альбом к закрытой крышке бюро, Люба красным карандашом делала злую карикатуру на отчима. Они с Магдой попали в самый настоящий омут, еще немного — и их утянет на дно. Надо бежать, пока не поздно.
День был для конца сентября необычайно теплый, и Люба взмокла — то ли от жары, то ли от ненависти. Отложив альбом, она сняла блузку, подошла к умывальнику за ширмой, раскрутила кран и стала брызгать на себя холодной водой. Внезапно она услышала скрип отворяющейся двери. В кабинет вошел полковник.
Люба замерла за ширмой, надеясь, что он скоро уйдет, и не понимая, что он делает. Она прислушалась. Может быть, он уже вышел?
В эту минуту просунувшаяся за ширму рука схватила ее за грудь.
— Дай, я тебе помогу, — произнес знакомый ненавистный голос.
Люба резко обернулась. Полковник Джонсон стоял перед ней совершенно голый и в состоянии крайнего возбуждения.
— Не трогайте меня! — она оттолкнула его и кинулась за своей блузкой.
Полковник, вырвав из альбома лист с нелестным для себя изображением, размахивал им, приплясывая вокруг Любы и приговаривая: