Только тогда Дэнни услышал эту кошмарную историю и узнал, что мать Стефани покончила с собой, а отец после этого словно окаменел, требуя от дочери абсолютной покорности и вмешиваясь в ее жизнь на каждом шагу и ежеминутно. Любое проявление слабости казалось ему признаком бесхребетности и безволия, проявлением дурной наследственности, а потому — каралось. Для наказания или поощрения использовались деньги.
Дэнни терпеливо, не прерывая, слушал эти почти бессвязные излияния, понимая, что Стефани надо выговориться. Но вот она умолкла и в изнеможении откинулась на спинку кресла. Он опустился рядом с нею на колени.
— Милая, мне бы так хотелось помочь тебе, но это не в моей власти. Тебе нужно показаться психиатру.
Она оттолкнула его, пошатываясь, подошла к бару, вылила то, что еще оставалось в бутылке, в стакан:
— Меня смотрели многие психиатры. Все хотели только одного — запереть меня в лечебницу.
— Но ведь ты страдаешь — надо попытаться вылечиться…
— Нет! — она залпом выпила.
— Тебе надо полечиться, Стефани… Давай попробуем… Ради меня, — он подошел ближе, взял ее за руку.
— Не трогай меня! — она вырвалась, гневно взглянула на него. — Это тебе надо лечиться!
— Послушай меня, Стефани…
— Нет, теперь ты меня послушай! Это ты страдаешь, это тебе надо искать помощи — тебе, а не мне! Это ты, а не я, вечно скулишь, что хочешь снимать великое кино, а потом мастеришь очередную грошовую поделку! — она выскочила из комнаты.
Слова ее больно ранили Дэнни, потому что были правдой.
Несколько дней они не разговаривали и даже спали порознь. Он знал, что сделал все, что мог. Никто не виноват — ни он, ни Стефани. Проку не будет. Разбитое не склеишь. Значит, надо кончать.
Приехав со студии, он был настроен на решительное объяснение с женой. Пусть остается здесь, а он уедет. Он готов взять на себя вину на бракоразводном процессе.
Он пошел искать жену и нашел ее на кухне — она готовила какую-то экзотическую рыбу. Когда Стефани обернулась, он не узнал ее — причесана, подкрашена, нарядна и просто излучает радость. Он замялся, не зная, что сказать. Молчание нарушила она:
— Дэнни, я беременна.
В их доме вновь воцарились мир и согласие. Стефани не прикасалась к спиртному. Она увлеченно и радостно превращала гостевую комнату в детскую.
Однажды вернувшийся со студии Дэнни увидел, что на площадке перед домом стоял гигантский фургон для перевозки мебели и двое грузчиков с трудом затаскивают в дом высокие старомодные часы.
— Сюда, сюда! — распоряжалась Стефани. — В угол!
Часы едва-едва уместились.
— Объясни, что происходит, — сказал сбитый с толку Дэнни, когда грузчики ушли.
— Это для него!
— Для кого?
— Для ребенка! — она с азартом просунула ключ и завела часы. — Я читала в журнале… — она переводила дух. — Я читала, что дети любят тиканье часов — оно напоминает им стук материнского сердца.
— Может, сгодился бы и маленький будильник?
— Ах, ну что ты! Конечно, нет! — воскликнула она. Щеки ее рдели, и Дэнни подумал: «Беременность творит с женщинами чудеса». — Нашему ребенку — все самое лучшее!
Дэнни не удержался от усмешки. На языке Стефани «лучшее» означало самое большое и дорогое. Ну и черт с ними, с часами.
«Ба-бам! Ба-бам!» — раздавались каждый час гулкие удары. Дэнни ненавидел этот бой.
Он сидел, пытаясь сосредоточиться над сценарием. Стефани в спальне смотрела телевизор. Вдруг она громко позвала его. Дэнни в испуге бросился вверх по лестнице.
— Что с тобой?
— Подойди, — сказала она. — Дай руку.
Дэнни покорно приблизился к кровати, протянул руку. Стефани прижала ее к своему животу, и Дэнни почувствовал мягкие толчки — это шевелилось его дитя. Он побледнел, на лбу выступил холодный пот, и улыбка исчезла с лица Стефани.
— Что такое?
Дэнни отнял руку, метнулся в ванную. Его стало рвать.
— Дэнни, что случилось? — кричала Стефани. — Тебе плохо?