— Я тут живу. Ты забыла?
— Я тоже тут живу.
— Нет, дорогая, ты тут не живешь. Припомни — мы с тобой в разводе.
Стефани, протирая глаза, ничего не сказала.
— В теннис можешь играть сколько вздумается, а теннисистов потрудись водить куда-нибудь еще. Слава Богу, есть куда.
— Ага. И Патриция за стенкой.
— Я думал, она в школе.
— Мы остановились в «Беверли Уилшир».
— Одевайся, — отрывисто бросил Дэнни и вышел.
Он спустился в гостиную, постоял у той стены, где висели в рамочках фотографии Патриции — иллюстрированная история ее жизни. Вот она в розовых ползунках делает первые шаги по лужайке, вот плещется в бассейне, а он, Дэнни, поддерживает ее за животик, вот она сидит на пони, которого держит под уздцы берейтор. Вот они втроем — папа, мама и дочка — на пляже в Малибу. Они праздновали там день ее рождения — десять лет.
«Какие счастливые лица. А были ли мы на самом деле когда-нибудь счастливы?» — думал Дэнни.
У него на письменном столе стояла другая карточка Патриции, снятая, когда ей исполнилось пятнадцать. На ней она была в шортах, открывавших длинные стройные, как у Стефани, ноги. И краски те же, что и у матери — сливочно-белая кожа, золотые волосы, молоко и мед. Да, красивая девочка. Дэнни не видел ее уже несколько месяцев… Как бы ему хотелось поговорить с ней. Интересно, она все еще хочет делать кино? Есть ли у нее мальчик? Он же ничего не знает о своей родной дочери.
Дэнни кругами ходил у телефона, не зная, как и о чем говорить с Патрицией. Взгляд его случайно остановился на книжной полке, где в ряд стояли четырнадцать переплетенных в черную кожу тетрадей — его сценарии. Можно не пересчитывать, он и так помнит. Четырнадцать фильмов. А завтра он начинает монтировать пятнадцатый. Ни один из них не наполняет его сердце гордостью. Поделки. Цепь компромиссов. Уступки всем и каждому.
Он присел к телефону и стал перелистывать календарь. Монтаж займет месяц. Сегодня третье октября. Он вдруг замер.
Сегодня «Йом-Кипур» — самый священный из всех священных дней. Судный День. День, когда раскрывается Книга Жизни, где написано, кто будет жить, а кто умрет, и где найдет смерть — в воде или в огне. Он вспомнил, как в этот день вся семья постилась до первой звезды. Ему так хотелось есть, что он, прокравшись в курятник, вытащил из-под закудахтавшей курицы только что снесенное яйцо, проделал в скорлупе дырочку и уже поднес было к губам, как вдруг заметил, что в дверях стоит и смотрит на него отец. Якоб не стал бранить его — взял за руку, вывел из птичника наружу и объяснил, что в этот день надо поститься и думать о прожитой жизни, прося Бога простить все совершенные грехи. Мойше испугался: неужели Бог видел, как он вместо того, чтобы молиться, собирался выпить яйцо? Страх прогнал голод. А вот теперь Мойше, выросший и ставший Дэнни, испытывал этот страх снова. Только грехи его теперь не в пример тяжелее. Как давно он не молился! «Господи, — зашептал он, — прости меня, помоги мне спасти мою дочь!..»
Дэнни снял трубку, позвонил в «Беверли Уилшир», попросил к телефону мисс Патрицию Деннисон, но ему ответили, что под этим именем постояльцев не зарегистрировано. Тут он сообразил и попросил соединить с номером Патриции Стоунхэм. Раздалось два гудка, а потом он услышал голос дочери.
— Патриция!
— Да, — пауза.
— Это твой отец.
— О, папа, ты уже вернулся?!
— Сию минуту вошел.
— Ну, как съемки?
— С твоей помощью дело шло бы лучше.
— Папа… — ему показалось, что она собирается заплакать. — Мне ужасно, ужасно, больше всего на свете хотелось поехать с тобой…
— Знаю. И жалею, что ничего из нашей затеи не вышло.
— Понимаешь, этот Джи-Эл…
— Не надо, я все понимаю.
Послышался приглушенный звонок.
— Папа, можешь минутку подождать? Я только открою… Ах, прости, это мистер Маккрейчен приехал за мной. Джи-Эл ждет в машине. Он всегда так злится, когда я опаздываю.
— Я понимаю. Патриция… Может, мы с тобой пообедаем завтра?
— Да я бы с удовольствием, папочка, но мы же сейчас улетаем в Сан-Франциско. Но я скоро вернусь, через неделю, — добавила она торопливо.
Дэнни, стараясь не выдавать своего разочарования, сказал:
— Ладно. Тогда без помех займусь монтажем. Как насчет следующей среды?
— Когда угодно.
— Я заеду за тобой, и мы отправимся к «Эль-Падрино».
— Чудно!
— В час дня, хорошо? Я так хочу тебя видеть, Патриция!
— И я — тебя. Знаешь, мне так тебя не хватало!
Прежде чем он успел попрощаться, раздался щелчок. Отбой. Он понял, почему такая спешка — Джи-Эл нельзя заставлять ждать. «И все-таки она мне обрадовалась», — убеждал он себя, направляясь в гостиную, чтобы разобрать свой багаж.