— Не звонила? Не… — он осекся на полуслове, а потом усмехнулся, вспомнив грациозное тело хищницы. Серо-стальные глаза, ленивую улыбку. Длинную причудливую косу.
Кира сидела потупив глаза. Он откинулся на подушки, заложил руки за голову, глядя в потолок. В полумраке спальни его профиль казался высеченным из камня — резкие скулы, тяжелая челюсть, шрам над бровью, который всегда становился заметнее, когда он злился или… хотел.
— Статью мне завтра положи на верх среди документов, — наконец отдал приказ. А потом долго смотрел на любовницу, погладил по щеке, снова провел пальцами по свежему следу своих зубов на плече. Рука добралась до затылка и слегка сжала ее голову, направляя туда, куда он хотел. Ниже.
К плоскому животу и горячему комку желания.
Кира не сопротивлялась. Она знала, как он любит и что именно любит. Знала ритм, знала силу, знала, когда нужно замедлиться, когда ускориться, когда просто замереть и дать ему почувствовать полную власть. Она приняла полностью — губами, языком, дыханием, — доводя мужчину до края, чувствуя, как его бедра напрягаются, как пальцы в ее волосах сжимаются сильнее, как дыхание становится рваным. И лишь на секунду замерла, когда он выдохнул сквозь стиснутые зубы имя.
— Алена!
А потом продолжила, как ни в чем не бывало.
Кап-кап-кап.
Капли били в голове, врезались в сознание, застревали там. Она уже не знала кто она, откуда и где находится. Боль исчезла. Остались только капли и жажда — такая, что горло казалось раскаленным железом, а язык — сухим комком земли.
Она хотела одного — воды. Отсчитывала стук капель до следующего визита ее бога, который давал ей несколько глотков.
Кап-кап-кап.
Глухие шаги по бетонному полу. Скрип дверей.
Ботинки на уровне глаз.
Он пришел. Ее божество. Ее спасение.
Сил не было даже открыть глаза. Поднять голову.
Кап-кап.
На лицо упали несколько капель. Она слизала их жадно, собирая грязными руками. Нет, ни одна капля не должна пропасть — прижалась ртом к грязной поверхности бетонного пола, вылизывая и его. И ботинки, что стояли рядом с ней. Холодные, пахнущие кожей.
Ее бог присел перед ней, поднимая лицо за подбородок. Посмотрел в грязные, мутные глаза. Поморщился от запаха грязи и мочи, которые исходили от нее.
Снова капнул на ее лицо водой.
Она зарычала, увидев бутылочку в его руках.
— Как есть сука на цепи, — брезгливо заметил Марат, убирая руку и выпрямляясь.
Сука… она сука…. Пусть так, только дай воды….
— Полай, — приказал он.
— Гав… — тут же отозвалась она, слабо, насколько позволяло сухое горло, — гав….
Вышло скорее рычание, вернее, скулеж.
Марат смотрел на нее — долго, без улыбки. Потом наклонился, поднес бутылочку к ее губам. Дал три глотка — маленьких, медленных, как будто кормил из пипетки. Вода была теплой, с привкусом пластика и металла, но это была вода.
Она пила — жадно, давясь, кашляя. Хотела бы плакать, но это было роскошью.
— Самбуров, — услышала она голос хозяина, — похоже моя Надя совсем с ума сошла… нужно принять меры, пока она не убила себя.
— Понял, — к Марату подошел его безопасник, с брезгливостью наморщив нос — от Надежды несло. — Все будет как вы приказали.
— Эх, — вздохнул Марат, поднимаясь, — Надя, Надя…. Жаль, что ты окончательно спятила. Но не волнуйся, родная, за тобой присмотрят.
— Воды… — прохрипела она.
— Вода, еда, добрый персонал, — спокойно кивнул он. — Ты же будешь хорошей девочкой? Хорошей собакой, да?
Она закивала и залаяла, как он того хотел.
— Напоите, помойте, — приказал Марат своим людям, — и пусть ее забирают. Самбуров, я о ней слышать больше не желаю.
Надя последних слов уже не слышала — припала к брошенной рядом бутылке, пила, рычала, гавкала и кусалась как положено собаке.
13
— Значит она окончательно спятила, да? — задумчиво спросила Эли, подливая подруге чай из прозрачного чайничка. — Пей давай, а то вон, почти прозрачная стала за эти дни. Данка, мне не нравится твое состояние — сама вся белая, а щеки горят огнем.
Дана досадливо отмахнулась, покрутив браслет на запястье, и, прищурившись, подставила лицо июньскому солнцу, проникавшему через широкое окно кофейни, которую облюбовали они с Эли вот уже два года как. Маленькая, очень неприметная и уютная, с всего тремя столиками и вкусным чаем и кофе, она стояла в одном из переулков Москвы — тихих и закрытых. Создавала странное ощущение уединения, спокойствия, комфорта.
Зимой они пили здесь глинтвейн с корицей и апельсиновой цедрой, летом — чай и кофе. Пожилая женщина — то ли хозяйка, то ли родственница хозяев — всегда подливала девушкам побольше напитков, приносила то домашние пирожки с капустой и яйцом, то сладкие пончики с сахарной пудрой, то просто свежий хлеб с маслом. И все время ворчала на Дану за ее хрупкость: «Да ты же ветром сдует, деточка, ешь давай, ешь, а то одни кости остались».