— Люди меняются, — покачала девушка головой, — сильно меняются. Он за эти годы, судя по всему, стал гораздо более опасным, Данка. У него больше денег, больше власти, больше возможностей. Это все людей меняет и не в лучшую сторону. Каждый раз, когда все сходит ему с рук, он становится все более и более безжалостным и изощренным. Алину вспомни. Она из-за него себе вены перерезала…. Что он с ней сделал? Как ее ломал? Чем угрожал? Ты говоришь, что знаешь его, расставила ему ловушку, но прошло десять дней, а он в нее так и не попал.
Дана досадливо прикусила губу. В этом Эли была права: она точно знала, как вести себя с Маратом, чтобы зацепить. Отыграла свою роль как по нотам, видела интерес, желание в его холодных глазах. Но с момента интервью прошло десять дней, а он не подал ей ни малейшего знака, сигнала. Холодно отправила ему материал, но снова не было ответа, кроме как сухого письма пиар службы, что спорных моментов нет.
Казалось, проблемы с Надей прочно вышибли интерес Марата к ней, Алене.
Это злило, хотя она не сомневалась, Яров и Лоскутов довольны таким исходом событий.
— Еще не вечер, — пробормотала она, посмотрев на подругу. — И я не стану отступать.
— Дана… — покачала Эли головой.
— Не прошло с интервью, я пойду с другой стороны.
Девушка приподняла бровь в немом вопросе.
— Через две недели выставка-аукцион дизайнерских украшений в «Гоголь-центре». Моя коллега отдала мне приглашение — она отпуск запланировала на эти дни, а обозревать надо. Там будет вся Москва — от чиновниц до жен олигархов. И Виктория Фурсенко тоже.
— Почему ты так уверенна, что Виктория там будет?
— Разве она пропустит такое событие? — улыбнулась Дана. — Шутишь? Коллекции представят как известные ювелирные дома, так и молодые дизайнеры. Викуся никогда не пропустит такого. А Марату придется ее сопровождать. Там и увидимся.
— Дана, ты играешь с огнем.
— Я давно к этому готова, Эли. Я хочу этого, понимаешь? Не Яров, не Лоскутов, не Марат решают на этот раз, а я сама.
Она тревожно замолчала, глядя на лучик света, скользящий по деревянной столешнице.
— Завтра поеду в ПНИ, — вдруг призналась она подруге.
— Зачем? — удивилась Эли.
— Смотри, — Дана вздохнула, — Марат последнее время своими благотворительными проектами лезет в том числе и в один из подмосковных ПНИ. Зачем? Тема, мягко говоря, табуированная, нигде ее особо не любят поднимать. А он вдруг решил спонсировать. В благие намерения ни на секунду не верю….
— Думаешь… Надя… Дана…
— Если слухи верны, если ее куда-то и отправил Марат, то туда. Она исчезла из всех соц. сетей, хотя раньше вела их даже пьяная. У нее вообще какой-то бзик на этом. Да и по компании такие слухи ходят — источник Толи подтвердил.
— Но почему… ПНИ? Почему не частная закрытая клиника? Не психиатрический диспансер? Это ведь было бы логичнее…
— Да. Логичнее, — кивнула женщина и посмотрела подруге в глаза. — Ты себе хоть представляешь, что такое ПНИ? В частной клинике ее можно найти, Эли. Да и лечить ее Марат бы не стал, ему это на хрен не надо. А там…. почти без шансов. Я почти уверена, что она там.
— Хочешь поговорить с ней?
— Хочу посмотреть на нее. Если получится.
— Тебя вряд ли дадут это сделать. ПНИ — закрытые учреждения….
— У меня есть редакционное задание. На правах социальной рекламы, так сказать. Буду в трех согласованных, последний — тот, что находится в зоне интересов Марата. Вчера дали добро в министерстве.
— Там… — Эли поморщилась, — много дерьма, Данка.
— Знаю, — кивнула женщина. — Наши из-за этого все и отказываются. А я — согласилась. Это как знак, Эли. Возможность увидеть Надю, которая упала неожиданно. Не могу этим не воспользоваться.
— Понимаю, — согласилась девушка. — И желаю удачи. Потому что там — ад, которого не заслужил никто.
Красное, кирпичное трехэтажное здание, построенное буквой «Н», вызывало тоску. Когда-то, наверное, в семидесятые или восьмидесятые, его покрасили в бодрый алый цвет — казенный оптимизм советской эпохи. Теперь краска облупилась местами до серого кирпича, пятнами проступала копоть от выхлопов или просто от времени. Пластиковые окна — белые, относительно новые— смотрелись чужеродно на фоне обшарпанных стен, как заплатки на старом пальто. Некоторые рамы уже пожелтели, кое-где стеклопакеты запотели изнутри, а на подоконниках виднелись потеки от конденсата.
Высокий металлический забор — серый, с частыми прозрачными секциями и наверху старой, поржавевшей колючей проволокой — окружал эту территорию тоски и безнадежности. Через прутья виднелись голые дорожки, несколько скамеек с облупившейся краской, редкие деревья, которые казались здесь лишними. Все вместе напоминало заброшенный лагерь или старую больницу из советских фильмов.